Раннее утро. Холодок и сырость весеннего утра врывались в щель приоткрытого окна, шевеля выцветшую занавеску. В воздухе летал запах талого снега, печного дыма и чем-то вкусным, едва уловимым — духом свежего теста. Вдалеке доносилось хриплое петушиное перекличье, а с улицы — лязг пустых вёдер, сдержанная ругань и тяжёлое, влажное фырканье. Стадо выгоняли на первую прогулку — не столько кормиться, сколько размять затекшие за зиму бока да подставить морды первому солнцу.
Миша приоткрыл глаза, глядя в белёсый потолок. На душе было радостно. «Наконец-то пришла весна», — подумал он. Несмотря на то что воздух в комнате был ещё прохладным, само чувство пробуждения природы было уже ощутимым. Он прильнул к мутному стеклу и долго рассматривал, как грузные коровы, пошатываясь от непривычного простора, выходят за околицу. Травы ещё толком не было — так, бурые плешины прошлогодней ветоши, проглядывающие сквозь серый снег, — но скотина, соскучившаяся по воле, жадно тыкалась мордами в сырую землю, выискивая хоть что-то живое. Птицы наперебой голосили на всю округу, надрывая крохотные горла.
Запах жареных пирожков окончательно выгнал сон и разбудил в нём чувство голода. Мамка, наверное, нажарила. «Пора вставать», — решил он. Потянулся, хрустнув суставами, и нехотя стал одеваться.
Когда он пришёл на кухню, залитую неярким солнцем, мама уже раскладывала еду на стол.
— Привет, мамуль!
— О, сынок! Наконец-то ты встал, а я уж собиралась тебя будить! — Она ласково улыбнулась, но в уголках глаз залегла привычная тревога. — Отцу ж пообещал помочь. Давай-ка быстрее ешь да пойди помоги. Зимой снег проломил крышу в сарае, пока стадо выгнали — надо хоть подлатать, а то к вечеру вернутся, а там потолок на голову сыплется. Одевайся потеплее, сынок, продует ещё.
— Хорошо, — буркнул Миша и вышел во двор.
Дверь распахнулась с протяжным скрипом, и перед глазами открылась первозданная красота: бескрайние, подернутые дымкой поля, блестящее ртутью вдалеке озеро и тёмный, строгий лесок у кромки горизонта. Но стоило опустить взгляд на двор, как суровая реальность брала своё.
Их дом, почерневший от времени и дождей, стоял здесь ещё с тех пор, когда отец совсем мальчишкой был. Строили его тогда весело, «всем миром» — так было принято. Вся деревня собиралась: мужики с топорами, женщины с угощением. После работы гуляли шумно, с резвой гармошкой и плясками до упаду, а столы ломились от еды, будто на богатой свадьбе.
А сейчас всё изменилось. От былого богатого колхоза по соседству остались лишь скелеты коровников да поля, заросшие бурьяном. Работы не стало, Мишкины друзья давно разъехались — кто учиться, кто в город за длинной копейкой. В их глуши, за семьдесят вёрст от райцентра, без газа и нормальной дороги, люди выживали теперь поодиночке, своими силами. Вот и приходилось латать дыры старыми досками. То тут подмазать, то там прибить. Сарай совсем перекосило, он врос в землю, всё откладывали ремонт на следующий год, да и крышу дома давно пора бы перекрыть...
Миша подошёл к отцу, который, прищурившись, уже возился у стены, примеряя треснувшую балку:
— Здарова, бать!
— Здарова, Мишань. Выспался? — Отец выпрямил спину, и Миша заметил, как тяжело ему это далось.
— Да вроде бы...
— А я слыхал, бродил ты ночью-то. Чего не спалось?
— Книжку интересную читал, — отмахнулся Миша, глядя в сторону. — Потом проголодался, вот и шарился по кухне.
Отец понимающе усмехнулся, в глазах мелькнула тень былой искринки:
— А-а, понятно. Ну давай, иди вон тот брусок притащи да померь, чтоб подошёл. Надо бы здесь доску гнилую поменять, а бруском усилить.
Так и проковырялись они весь день с этим сараем, под пронизывающим ветром перебирая штабеля старого хлама и выискивая те доски, что получше, чтобы снова, в который уже раз, пустить их в дело.
На следующий день решил он сходить на рыбалку — изголодался по ней за долгую зиму. Готовился обстоятельно: снасти перебирал, новый садок сплёл из крепкой нити. И вот настал долгожданный час, когда можно было замереть у кромки воды в ожидании крупного трофея.
Подходя к озеру, Миша ещё издали услышал чужеродный лесу ритмичный бит. На берегу, среди рыжей прошлогодней травы и липкой весенней грязи, дерзким белым пятном выделялась иномарка — «Ауди». Двери были распахнуты настежь, и из салона на всю округу, гремела популярная песня: «Бухгалтер, милый мой бухгалтер...».
Вокруг машины уже вовсю кипело хмельное веселье. Компания мужиков в дорогих куртках устроила пикник: дымил мангал, на капоте была разложена закуска, а рядом росла батарея пустых бутылок — «шкаликов», как их называли местные. Видно было, что рыбалка для них закончилась, так и не успев начаться.
Миша, стараясь не привлекать внимания, прошёл мимо шумной компании на своё излюбленное место. Поплотнее закутался в старый отцовский бушлат, пахнущий махоркой и домом.
— Эх, красота... — прошептал он, глядя, как солнце дробится в синей глади озера.
Он забросил снасть, и леска ушла в воду тонкой нитью. Стал пристально смотреть на поплавок в ожидании щуки. Живец там, в холодной глубине, видимо, волновался — поплавок-бочонок то и дело вздрагивал, пуская по воде короткую рябь. Но Миша ждал другого. Ждал того мгновения, когда красный маячок резко, без предупреждения нырнёт в бездну.
— Ну что, клюёт? — раздался за спиной спокойный, чуть хрипловатый голос.
Миша вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял мужичок лет пятидесяти, сухощавый, подтянутый и добротно одетый: мягкая кожаная куртка, непривычно чистые джинсы, а в руке он сжимал огромный, похожий на рацию, мобильный телефон с длинной антенной. Вид у него был слегка подшофе, но взгляд оставался цепким, уверенным.
— Да пока не поймал ещё, — ответил Миша, возвращаясь к поплавку. — Только снасть запустил. А там как повезёт.
— А ты, я смотрю, местный?
— Местный.
Мужчина присел на корточки рядом, осторожно, чтобы не испачкать светлую обувь о раскисший берег. Кивнул в сторону орущей «Ауди»:
— А мои-то уже всё, готовы. Приехали вроде рыбу ловить, а устроили... как обычно. Шумят только, рыбу пугают.
Он перевёл взгляд на Мишино снаряжение, задержался на самодельных деталях и вдруг искренне заинтересовался:
— Слушай, а садок-то у тебя интересный. Где брал такой?
— Сам сплёл, — пожал плечами Миша, чувствуя неловкость. — Зимой делать нечего было, вот и мастерил.
— Сам? — мужчина уважительно потрогал пальцем тугое плетение. — Крепко сделано, аккуратно. Уважаю. Руки, значит, на месте... Кстати, я не представился. Виктор.
— Михаил.
— А ты чем тут, Миш, занимаешься? Где работаешь?
— Да нее... Работы тут нет, — вздохнул Миша, глядя на неподвижный поплавок. — По хозяйству в основном, либо подшабашу порой соседям. Летом, бывает, на заработки уезжаю.
Виктор покрутил в руках тяжелый телефон, словно взвешивая на ладони чью-то судьбу:
— А приходи ко мне работать. У меня в городе кооператив свой, строительный. Дома частные возводим, отделкой занимаемся. Мне толковые ребята нужны. Ты с этим делом как? — он выразительно и беззлобно щёлкнул пальцем по горлу.
— Не, я не пью, — твёрдо сказал Миша, посмотрев Виктору прямо в глаза. — Не люблю это дело.
— Ну тогда и ладно! — оживился Виктор, и на лице его проступило подобие улыбки. — Пока подсобным поработаешь, присмотрюсь, а потом, может, и в бригаду возьму. Зарплату получать будешь вовремя, живые деньги.
Он выудил из кармана глянцевый прямоугольник — визитку. Виктор посидел ещё какое-то время, глядя на воду, пригласил в компанию к мангалу, но Миша вежливо отказался.
— Ну, тогда я пойду. А то ещё корешки начудят чего-нибудь...
Прошло время, весна окончательно вошла в силу, заливая овраги талой водой. Миша, как всегда, возился по хозяйству — косил поднявшуюся за домом молодую, сочную траву. Мерный, гипнотизирующий «вжик» косы успокаивал, мысли текли плавно и мирно, как вдруг тишину разорвал истошный, полный ужаса крик матери.
Она выбежала из сарая, всплеснула руками, лицо её было белым, как мел:
— Мишань, сынок! Горе, ой, горе-то какое! Зорька свалилась! Ой, что за напасть на неё обрушилась! Лежит, не встаёт, стонет только... Беги за Семёнычем, пущай глянет!
Миша, не задумываясь, бросил косу в траву и рванул через огороды на край деревни, где в покосившейся избе жил бывший ветеринар Иван Семёныч. Старик пришёл быстро, ворча под нос, хмуро осмотрел корову в полумраке сарая. Пощупал вздутые бока, с силой нажал кулаком под грудиной — Зорька болезненно, по-человечески замычала и судорожно дёрнулась. Семёныч выпрямился, тяжело вздохнул и вытер руки о засаленные штаны.
— Плохо дело, Михан. Желудком беда, похоже, гвоздь или проволоку хватанула вместе с травой. Остриё, видать, стенку прокололо, воспаление пошло. Вон как её бьёт, сердешную.
— Так сделай что-нибудь, Семёныч! — взмолилась мать, хватая его за рукав. — Лекарства какие, уколы? Мож, промыть?
— Поздно, мать, — отрезал ветеринар, отводя глаза к земляному полу. — Тут резать надо. Не жилец она.
Мать закрыла лицо иссохшими руками и завыла в голос, прислонившись к дверному косяку:
— Ой, да за что ж нам это... Кормилица наша! А с Борькой-то что делать? Он же малец совсем, ему молоко нужно! Чем я его кормить буду? У соседей молоко за деньги покупать? Да где ж их взять-то...
Миша стоял в тени сарая, сжав кулаки так, что побелели костяшки и ногти впились в ладони. Борька, рыжий смешной телёнок с белой отметиной на лбу, родившийся в лютый февраль, сейчас растерянно тыкался мокрым носом в холодную руку отца, не понимая, почему мать-корова не встаёт и не лижет его ухо. Если и телёнок пропадёт — это был конец. Край.
В голове, как набат, билась одна мысль: «Деньги. Срочно нужны деньги». Миша лихорадочно перебирал в уме варианты, глядя на мучительные вздохи Зорьки. Занять? Не у кого, у всех такая же нужда. Продать что-то? Нечего, всё старое, латаное.
И тут, словно яркая вспышка в темноте, — визитка! Того самого городского мужика на «Ауди». Как звать его — от стресса вылетело из головы, но куда сунул золотистую карточку — помнил отчетливо. Она лежала в большой комнате, за стеклом старого серванта, прижатая к пожелтевшей открытке с 8 Марта.
Тянуть не стал — время работало против него. С вечера, под тихий плач матери на кухне, собрал нехитрый скарб в поношенную спортивную сумку. Попрощался с родителями коротко, боясь сорваться, а чуть свет, когда туман ещё лежал в низинах, уже шагал к трассе, где останавливался единственный автобус до райцентра. Оттуда — на первую электричку, и в город, навстречу неизвестности.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СКОРО ...