Гриша вышел из больницы в четверг утром, хотя все врачи в один голос обещали «минимум неделю, а лучше десять дней». Оказалось, что анализы резко пошли на поправку, воспаление почти ушло, а главврач, хлопнув его по плечу, сказал:
— Молодой организм, Берёза. Иди домой, только не геройствуй.
Гриша не геройствовал. Он просто очень хотел домой. К запаху своей квартиры, к старому скрипучему дивану, к тому, как Лена по утрам гремит кофемолкой и ругается, что зёрна опять рассыпались. К тишине, в которой слышно, как за стеной сосед-пенсионер включает «Радио России» ровно в семь ноль пять.
Такси он брать не стал — решил пройтись пешком. Пять километров по мокрому мартовскому асфальту, с лёгким ветром в лицо. Думал, что Лена обрадуется неожиданному возвращению. Может, даже заплачет. Она всегда плакала, когда он возвращался из командировок, хотя командировки эти были максимум на три дня.
Ключ в замке повернулся мягко, почти беззвучно. Гриша снял ботинки, поставил сумку у порога. В прихожей пахло чужим одеколоном — резким, сладковатым, молодым. Тот запах, от которого у Гриши всегда начинало сводить скулы.
Из комнаты доносились голоса. Не громкие, но живые. Мужской — низкий, уверенный. Женский — Ленкин, только какой-то другой: высокий, торопливый, с дрожью смеха.
Гриша замер.
Потом сделал шаг. Ещё один. Дверь в спальню была приоткрыта сантиметров на двадцать.
Он увидел сначала спину. Молодую, широкую, в чёрной футболке с каким-то белым логотипом. Парень стоял у кровати, спиной к двери, и застегивал ремень. Лена сидела на краю матраса в одной длинной майке, обхватив себя руками, волосы растрёпаны, щёки горят. Она первая заметила мужа.
Глаза у неё расширились так, будто в них одновременно влили и кипяток, и лёд.
— Гриш…
Парень обернулся резко. Лет двадцать пять — двадцать семь, не больше. Короткие тёмные волосы, щетина, на скуле свежий след от её ногтей — четыре тонкие красные полоски. Гриша это отметил автоматически, как отмечают номер машины, которая только что подрезала.
— Ты кто? — спросил Гриша тихо.
Парень не ответил. Вместо этого сделал полшага назад, словно оценивая дистанцию.
Лена вскочила, майка задралась до середины бедра. Она даже не попыталась её одёрнуть.
— Гриш, подожди, я сейчас всё объясню…
— Объясни, — сказал Гриша. Голос у него был ровный. Слишком ровный. — Только быстро.
Парень наконец заговорил. Голос у него оказался неожиданно мягким, почти интеллигентным.
— Слушай, брат… давай без нервов. Мы не хотели, чтобы ты…
— Брат? — переспросил Гриша и вдруг коротко, зло засмеялся. — Ты мне не брат.
Он шагнул вперёд. Парень инстинктивно выставил ладони.
— Эй, спокойно. Я сейчас уйду. Просто…
Гриша не дал ему договорить. Резко, без замаха, ударил правой в солнечное сплетение. Парень сложился пополам, воздух из лёгких вышел со звуком, похожим на всхлип. Лена закричала:
— Гриша, прекрати!
Но Гриша уже не слышал. Он схватил парня за волосы, рванул голову вверх и стукнул коленом в лицо. Хруст, кровь брызнула на белую простыню. Парень рухнул на колени, держась за нос.
— Ты… псих… — прохрипел он.
Гриша наклонился к нему.
— Это моя кровать. Моя жена. Моя квартира. А ты — ошибка. Понял?
Лена кинулась между ними, растопырив руки.
— Хватит! ХВАТИТ! Гриша, я тебя умоляю!
Гриша оттолкнул её — не сильно, но резко. Она отлетела к комоду, ударилась поясницей, охнула.
— Ты с ним сколько? — спросил он, глядя ей прямо в глаза.
Лена молчала. Слёзы текли по щекам, но она их не вытирала.
— Сколько, Лен?
— Три месяца… — прошептала она.
Гриша кивнул, как будто это было именно то число, которое он и ожидал услышать.
— Три месяца, — повторил он вслух. — А я думал, у тебя просто настроение хреновое. Думал, нервы. Думал, может, я её достал с больницей, с лекарствами…
Он повернулся к парню, который всё ещё стоял на коленях и пытался зажать кровь рукавом.
— Встал.
Парень не двигался.
— Я сказал — встал!
Тот медленно поднялся, держась за край кровати. Лицо было мокрым от крови и слёз. Гриша смотрел на него секунду, потом вдруг шагнул и ударил ещё раз — теперь кулаком в челюсть. Парень отлетел к стене, сполз по ней, сел на пол.
Лена закричала так, что у Гриши заложило уши:
— ТЫ ЧТО ДЕЛАЕШЬ?!
— Не чего страшного, — сказал Гриша спокойно. — Просто запомнит.
Он подошёл к парню вплотную, присел на корточки.
— Как зовут?
— Артём… — еле выговорил тот.
— Артём. Красиво. Слушай сюда, Артём. Сейчас ты встанешь, оденешься и выйдешь отсюда. Если я увижу тебя в этом доме ещё раз — я тебя не ударю. Я тебя просто сдам в полицию за незаконное проникновение и изнасилование по предварительному сговору. Понял?
Артём кивнул быстро-быстро.
— А теперь вали.
Парень, пошатываясь, поднялся. Нашёл джинсы, натянул их дрожащими руками. Футболка была вся в крови. Он не стал её заправлять. Просто взял кроссовки и пошёл к двери, держась за стену.
Когда он проходил мимо Гриши, тот тихо сказал:
— И не вздумай ей писать. Ни слова. Увижу хоть одно сообщение — найду тебя. Клянусь.
Дверь хлопнула. Потом хлопнула входная.
В квартире стало очень тихо.
Лена стояла у комода, прижав ладони к груди, и смотрела на мужа так, будто впервые его увидела.
Гриша медленно повернулся к ней.
— Почему? — спросил он почти шёпотом.
Она задрожала всем телом.
— Потому что ты всё время болел… потому что ты пах лекарствами… потому что ты спал и храпел… потому что я чувствовала себя пустой… потому что он смотрел на меня так, будто я живая…
Гриша слушал. Каждое слово падало в него, как камень в колодец — глубоко, глухо, без всплеска.
— И ты решила, что три месяца с мальчиком — это выход?
— Я не думала… я просто… я устала быть правильной, Гриш. Устала ждать, когда ты поправишься. Устала бояться, что не поправишься.
Он подошёл ближе. Лена инстинктивно отступила.
— Боишься меня? — спросил он.
— Сейчас — да, — ответила она честно.
Гриша кивнул.
— Хорошо. Значит, хоть чему-то научилась.
Он прошёл мимо неё, сел на край кровати. Простыня была смята, пахла чужим потом и её духами. Гриша смотрел на это пятно и вдруг почувствовал, что ему физически плохо.
— Я сейчас уйду, — сказал он.
— Куда? — голос Лены дрогнул.
— Не знаю. В гостиницу. К другу. На улицу. Не важно.
— Гриш… прости…
— Не надо.
— Я не хочу, чтобы ты уходил.
— А я не хочу, чтобы ты тут стояла в одной майке и говорила мне «прости», — ответил он. — Мне противно. Понимаешь? Противно смотреть на тебя. Противно дышать этим воздухом. Противно знать, что три месяца я лежал в палате и думал о тебе, а ты…
Он не договорил. Встал. Пошёл в прихожую. Взял сумку, которую бросил у порога. Надел ботинки прямо на босу ногу.
Лена вышла следом, всё так же в одной майке.
— Гриша, пожалуйста… останься. Давай поговорим. Давай хоть что-то…
— Что говорить? — он обернулся. — Ты мне всё сказала. Три месяца. Мальчик. Пустота. Всё понятно.
Он открыл дверь.
— Я вещи заберу потом. Или не заберу. Не важно.
— Гриш!
Он остановился на пороге.
— Знаешь, что самое страшное? — спросил он тихо. — Я ведь тебя любил. По-настоящему. А ты… ты просто ждала, когда я перестану быть обузой.
Лена закрыла лицо руками и заплакала — уже не громко, а тихо, надрывно, как плачут, когда понимают, что всё кончено.
Гриша вышел.
Дверь закрылась мягко, без хлопка.
Он спустился по лестнице. На первом этаже остановился, прислонился лбом к холодной стене. В груди что-то рвалось — не больно, а тяжело, как будто внутри лопнул огромный воздушный шар, и теперь там пустота и обрывки резины.
Телефон завибрировал. Сообщение от Лены.
«Я не хотела, чтобы ты узнал так. Я хотела сама рассказать. Когда ты поправишься. Я думала, ты поймёшь».
Гриша прочитал. Потом ещё раз. Потом удалил сообщение. Выключил телефон.
Вышел на улицу.
Шёл под мокрым снегом с дождём, не раскрывая зонта. Прохожие оглядывались — взрослый мужик в расстёгнутой куртке, без шапки, идёт и улыбается. Странно улыбается. Как будто вспомнил что-то очень смешное и очень страшное одновременно.
Он дошёл до набережной. Остановился у перил. Долго смотрел на чёрную воду.
Потом достал телефон, включил его снова.
Написал одно сообщение — не Лене. Своему старому другу Саньку.
«Приютишь на пару дней? Есть разговор».
Ответ пришёл через полторы минуты.
«Приезжай. Ключ под ковриком. Водка в морозилке».
Гриша убрал телефон в карман.
Повернулся спиной к реке.
И пошёл.
Не быстро. Не медленно.
Просто пошёл.
А за его спиной остался дом, в котором ещё пахло чужим одеколоном, кровью на простыне и её слезами.
И тишина.
Очень большая, очень тяжёлая тишина.