Как ни странно, эта книга, при всей своей гениальности, не стала моей любимой у писателя. Может, потому, что была прочитана последней, и я уже давным-давно находилась под обаянием «Преступления и наказания», «Идиота», «Подростка» и даже «Бесов». Может, сам текст оказался сложноват для ученицы 11 класса, а потом и для студентки 3 курса. Только вот роман я с тех пор не перечитывала. Возможно, сейчас уже доросла. Впрочем, прочитать рассуждения умного человека (Романа) всегда интересно, даже если не со всем согласна или не все понимаю :) Надеюсь, будет интересно и вам! Итак…
«Братья Карамазовы»
Восприятие мира как арены, на которой разворачиваются бессмысленные страдания и на которой я сам оказался в результате чудовищной ошибки, присуще мне с самого раннего детства. Поэтому трагедии, в том числе такие, как «Братья Карамазовы», вызывают у меня особенный отклик, как и у моего единомышленника Артура Шопенгауэра. Но восприятие и интерпретация трагических событий у разных людей очень разные, а мое мировоззрение почти во всем противоположно мировоззрению Федора Достоевского.
И вместе с тем я не могу не согласиться с Достоевским в том, что в человека действительно заложено иррациональное деструктивное начало, которое очень сильно проявляется у большинства его героев и которое по Достоевскому исключает возможность построения гармоничного общества, в достижимость которого верил Иван Ефремов. Это иррациональное деструктивное начало заставляет маленького Смердякова вешать кошек, а Илюшу Лебядкина – бросать куски хлеба с воткнутыми в них булавками дворовым собакам. В более зрелом возрасте это иррациональное деструктивное начало проявляется в ненависти и агрессии по отношению к другим людям, заставляет детей избивать отцов, а отцов – полностью игнорировать нужды приведенных ими в наш мир маленьких детей. И я не могу сказать, что Достоевский что-то преувеличивает и искажает, потому что и мне самому доводилось жить в одной квартире с людьми, которые ненавидели друг друга ничуть не меньше, чем Федор Павлович и Дмитрий Карамазовы, и мне приходилось всерьез опасаться возможного убийства, которое могло совершиться как в мое отсутствие, так и непосредственно на моих глазах.
Основным противовесом этому деструктивному иррациональному началу по Достоевскому выступает созданная Богом система жестоких посмертных наказаний, устройство которой подробно обсуждается в «Братьях Карамазовых». В сказке о старухе, подавшей луковку, которую Груша Светлова рассказывает Алеше Карамазову, эгоистичная старуха, которая никогда и никого не пытала, подвергается после смерти чудовищным физическим истязаниям. В монастырской поэме, которую Иван Карамазов рассказывает Алеше, Богородица приходит в ужас от тех чудовищных пыток, которые грешники претерпевают в аду, и молит Бога о прекращении этих истязаний, но добивается всего лишь временной паузы, а не прощения.
Старец Зосима считает, что пытки, которыми Бог подвергает грешников после смерти, носят нравственный, а не физический характер, но сила этих нравственных мучений настолько велика, что физические пытки с его точки зрения были бы гораздо более милосердным наказанием. Позицию Зосимы о том, что Бог перешел от физических пыток к моральным истязаниям, подтверждает и Черт в разговоре с Иваном (хотя его свидетельство, конечно, сомнительно), но многие монахи объясняют быстрое появление духа после смерти Зосимы именно тем, что учение Зосимы о посмертных нравственных муках ложно, и в действительности Бог прибегает по отношению к грешникам к жестоким физическим, а не только моральным наказаниям.
Но какую бы конкретную форму ни принимала эта система посмертных истязаний оступившихся, Достоевский считает ее совершенно необходимой для удержания человека как существа эгоистичного и деструктивного в более или менее приемлемых рамках. Утверждение «если Бога нет, то все дозволено», которое подталкивает Смердякова к убийству Федора Павловича Карамазова, с моей точки зрения корректнее формулировать несколько иначе – «если не существует созданной Богом системы посмертных чудовищных наказаний, то все дозволено», при этом несущественно, существует ли Бог или нет (даже если он существует, но при этом милосерден и не карает, то на выбор личностей вроде Смердякова это влиять не должно, хотя я никак не могу согласиться с тем, что все атеисты и агностики будут действовать так, как Смердяков).
Интересным примером из современной русской литературы, иллюстрирующим прямо противоположный тезис – «если Бог есть, то все дозволено», является история «убийцы, но не душегуба» Осташи Перехода из «Золота бунта» Алексея Иванова. Христианин Осташа верит в Бога и именно поэтому не считает убийство чем-то страшным и неприемлемым. Какие-то люди ему мешают, и поэтому он их убивает, направляя их дущу из нашего мира в лучший – к Богу (а не совершая необратимое уничтожение их личности). Возможно, что если бы Осташа был атеистом или агностиком, а не христианином, верующим в Бога и бессмертие души, то по крайней мере в некоторых случаях не стал бы переступать через человеческие жизни. Правда, Осташа предполагает, что Бог добр и милосерден и поэтому отнесется к его деяниям с пониманием (ведь он не «душегуб»), и не ждет посмертной встречи с жестоким и безжалостным мучителем оступившихся, которым воспринимают Бога герои Достоевского.
Для Достоевского, перевоспитанного каторгой (из революционера превращенного в предельно выраженного консерватора), система жестоких посмертных наказаний кажется чем-то оправданным. Но для меня эта система выглядит чудовищно. Я гораздо больше сострадаю старухе, подавшей луковку, которую пытает Бог, но которая сама никого не пытала, чем мальчику, которого помещик отдает на растерзание своим собакам в истории Ивана Карамазова, потому что страдание старухи – вечное, а страдание мальчика – временное и преходящее.
Согласно Достоевскому, человек должен быть благодарен Богу за эти истязания, примерно так, как Дмитрий Карамазов, который заявляет: «Люблю тебя, Господи!... Во ад пошлешь, и там любить буду и оттуда буду кричать, что люблю тебя во веки веков». Но у меня есть глубокое внутреннее убеждение в том, что пытка и насилие – это проявление зла, а не добра (в отличие от христиан, которые считают благом и добром абсолютно все, что угодно Богу, например, истязания Авраама, Иова и Иисуса Христа, а не только оступившихся грешников). И я не готов, в отличие от Дмитрия Карамазова, быть благодарным Богу за пытки и жестокость (которые с точки зрения Достоевского являются формой добра, а не зла).
Если мир устроен так, как его представляет Достоевский, то появление в этом мире нового мыслящего существа действительно является чудовищной трагедией, потому что это новое мыслящее существо оказывается в концлагере, покинуть который не сможет никогда. Ни о какой свободе не может быть и речи, потому что в этом мире, согласно учению старца Зосимы, у человека нет права на небытие (а согласно Черту, которому очень не нравится отведенная ему Богом роль, путь освобождения через переход в небытие закрыт и для него). И если человек не славит Бога так, как это делает сам Зосима или хотя бы Дмитрий Карамазов, то после смерти его ждут чудовищные истязания без всякой надежды на их прекращение.
Я не знаю ни того, существует ли Бог или нет, ни того, верно ли представление о нем Достоевского. Но я не могу испытывать ничего, кроме антипатии, к той силе, которая подвергает человека показанным в «Братьях Карамазовых» чудовищным истязаниям. Если Зосима прав, то меня за это ждет страшное вечное посмертное наказание. Но пока я не утратил разум, как Иван, наказанный Богом безумием за неприятие жестокости созданного им мира, я не могу считать иначе.
Спасибо Роману за то, что напомнил о произведении, которое автор считал своим лучшим текстом. Ну а я напоминаю, что статья написана для марафона «Открой школьную Вселенную». Жду ваших новых материалов!
Спасибо, что прочитали!