Всем привет дорогие читатели! Их лица были врезаны в память нации так же глубоко, как медали в гранит. Стоило щелкнуть выключателем телевизора в любой точке СССР и они уже здесь: чудаковатые, нелепые, пронзительно смешные или пугающе характерные.
Их имена не сходили с афиш, а титры самых кассовых картин эпохи перечисляли их с завидным постоянством. Но за этим внешним признанием, за аплодисментами и узнаванием на улицах, таилась бездна, о существовании которой зритель в уютном кресле даже не подозревал. В то время как зал утирал слезы умиления или содрогался от хохота, сами творцы этого волшебства возвращались в пустоту коммунальных квартир и остывших комнат.
Их судьбы не просто печальная случайность. Это мрачная закономерность, жестокий закон сцены, который неумолимо работает десятилетиями: чем ярче маска, тем глубже морщина на душе актера. Дар перевоплощения, этот загадочный оборотень, имеет две ипостаси.
Светлая сторона дарит радость миллионам, но темная безжалостно пожирает личное счастье самого лицедея, оставляя после себя лишь фантомную боль да пустые квартиры, которые после ухода артиста с той же легкостью разворовываются соседями, с какой прежде поглощались зрительским вниманием.
Готлиб Ронкинсон. Одно это имя звучало как придуманный псевдоним, но было настоящим подарком отца, который исчез из жизни шестилетнего мальчика, оставив после себя лишь звучную фамилию и чувство первой мужской измены. С этого момента мир Готлиба сузился до размеров женских ладоней, ладоней его матери. Она стала для него всем: защитой, смыслом, любовью, которую он поклялся никогда не предавать в ответ на ее преданность.
Когда Ронкинсон взошел на подмостки Театра на Таганке, где ему суждено будет блистать три десятилетия, его личная судьба была уже предопределена тем далеким детским решением. На сцене он мог быть кем угодно: мужчиной и женщиной, авантюристом и простаком. В жизни же он оставался лишь сыном. Театральные дивы сохли по нему, забрасывая любовными записками, но Готлиб оставался холоден. Потому что его ждали дома. Ждали ужин, заваренный по особому рецепту чай и та единственная, ради которой он вез букет через всю Москву.
Даже Эльдар Рязанов, открывший миру комический гений Ронкинсона в «Берегись автомобиля», вряд ли догадывался, что за мимолетной, но гениальной ролью кроется драма человека, навсегда застывшего в развилке между сыновьим долгом и правом на собственную семью.
Гайдай, Данелия, Михалков выстраивались в очередь, чтобы заполучить фактурного артиста, но домой он неизменно возвращался один. Когда матери не стало, вселенная Ронкинсона схлопнулась. Эпилепсия, терзавшая его с детства, обострилась.
Он продолжал выходить на сцену и смешить, но 25 декабря 1991 года, в час крушения империи, остановилось и его сердце. Финал оказался чудовищным: соседи, которым он годами дарил свое искусство, в считанные часы растащили скудные пожитки, стерев последние следы присутствия человека, чье имя еще вчера значилось в титрах великих фильмов.
Раненый рыцарь детдомовских сердец
Алексей Смирнов. Страна знала его как увальня Федю из «Операции «Ы»» и незабвенного механика Макарыча, поющего «Ниточку». Но за этой маской простака скрывалась боль, разъедающая душу похлеще фронтового ранения. Война отобрала у него не только здоровье, она лишила его будущего. Вернувшись с пекла, где он проявил себя героем, Смирнов взглянул в глаза ждущей невесте Лиде и не нашел в себе сил обречь ее на бездетную жизнь. Он ушел молча, не объяснив причин, оставив женщину в недоумении, а себя — на вечное распятие.
Зажатый комплексами по поводу собственной внешности, он даже не пытался вырваться из амплуа комика, хотя в душе грезил о шекспировских страстях. Тысячи писем от влюбленных поклонниц летели в его адрес, но он оставался глух: считал себя ущербным, не имеющим права на простое человеческое счастье.
Свою нерастраченную нежность Смирнов выплескивал на чужих обездоленных детей. Он тайно навещал детдома, задаривая сирот подарками, чувствуя себя нужным. А однажды решился на отчаянный шаг, усыновить мальчика с пороком сердца. Он собрал кипы документов, доказал свою состоятельность, но когда до счастья оставался шаг, сорвался от нервного перенапряжения. Пришел в детдом нетрезвым и дверь захлопнулась перед носом навсегда.
Это стало точкой невозврата. Смирнов махнул на себя рукой, уйдя в запой и продолжая сниматься, чтобы зритель по-прежнему видел смешного толстяка, не подозревая о бездне отчаяния за экраном. Он стеснялся орденов, стеснялся славы, стеснялся женщин. С ним до конца оставалась только мать. Когда ушла она, он продержался недолго. В 59 лет сердце, истерзанное войной, водкой и тоской, остановилось, оставив великого актера в вечности, но не подарив ему счастливого финала при жизни.
Голос, которому не дали тела
Григорий Шпигель. Для зрителя он навсегда остался тем самым контрабандистом из одесского дворика в «Бриллиантовой руке». Мало кто знал, что за этой ролью стоит актер с утонченной, почти женственной организацией души, которому на роду было написано оставаться для женщин скорее подругой, нежели возлюбленным.
За его спиной было более семидесяти фильмов и четыре десятка озвученных мультфильмов. Голосом Шпигеля говорил грозный сеньор Помидор и пел Весельчак У. Этот голос высокий, интеллигентный, с бархатистой капризной ноткой, стал его визитной карточкой и пожизненным проклятием.
Режиссеры напрочь отказывались видеть в нем героя-любовника, фаталиста или драматического лидера, упорно сваливая на него роли отрицательных персонажей и комических старух. Шпигель мечтал о большой трагедии, но его тембр, как он сам считал, навсегда запер его в резервации характерных актеров.
Квартира Шпигеля всегда была полна гостей, а среди них сливки советского кино. Женщины вились вокруг него, очарованные манерами и острым умом, но для Григория они оставались лишь собеседницами. Ближайшая подруга, актриса Лидия Смирнова, после его смерти обронила фразу, проливающую свет на все: «Для меня он был как подруга.
Я догадывалась почему, но мы никогда об этом не говорили». Это молчаливое табу, этот негласный запрет на обсуждение личного стало саваном, окутывавшим Шпигеля всю жизнь. Он умер в 66 лет, так и не познав тепла семьи, не оставив наследников, оставшись вечным наблюдателем на чужом празднике жизни.
Глядя на эти три судьбы, невольно задаешься вопросом: не есть ли актерская гениальность своеобразный договор с вечностью, где ценой сделки становится личное счастье? Сосуд должен быть пуст, чтобы наполниться жизнью роли. Возможно, имей они уютный дом и любящую жену, мы никогда не увидели бы той щемящей достоверности, с которой они изображали чудаков и неудачников.
Их единственной настоящей любовью оставались матери те, кто дал им жизнь и кого они не посмели предать, даже ценой собственного одиночества. Они уходили тихо, и стирались они из памяти быстрее, чем остывали могильные плиты. Квартиры пустели, имена забывались.
И только случайно включенный телевизор с рязановской комедией возвращал их из небытия на короткий миг. Мы вновь улыбались знакомым чертам, даже не вспоминая настоящих имен, потому что они перестали быть людьми из плоти и крови. Они превратились в те самые маски, те самые голоса и ужимки, за которыми мы так и не научились различать живую человеческую боль.
А что вы думаете по этому поводу дорогие читатели? Поделитесь своим мнением в комментариях! 👇
Подпишитесь на канал, ставьте лайки👍Чтобы не пропустить новые публикации ✅
Читайте так же другие наши интересные статьи: