Октябрь 1991 года, остров Сахалин, маяк Анива
Маяк Анива — одно из самых жутких и красивых мест России. Он стоит на скале Сивучья, в самой южной точке Сахалина, и был построен японцами в 1939 году. Это девятиэтажная каменная башня, высеченная прямо в скале, с подземными ходами и помещениями, уходящими глубоко в толщу породы. После войны маяк перешел к СССР, но работал исправно до 1990 года, когда его перевели на автоматический режим, а смотрителей убрали за ненадобностью. Только один человек остался там до осени 1991-го — старый смотритель, отставной моряк Иван Петрович Верещагин. Ему дали дослужить последнюю навигацию, обещали снять в октябре и закрыть маяк навсегда.
В сентябре к нему на лодке приехал племянник, Сергей, студент-геолог из Южно-Сахалинска. Парень хотел написать диплом про старые японские укрепления, а заодно проведать дядьку. Иван Петрович был человеком суровым, молчаливым, но племянника встретил радушно. Первые две недели прошли спокойно: Сергей облазил окрестные скалы, набросал кучу записей, помогал дяде поддерживать маяк в порядке. Но к середине октября погода испортилась, начались шторма, лодка, на которой они могли бы уйти, разбилась о скалы. Связь с большой землей работала с перебоями — старый радиоприемник ловил только обрывки чужих разговоров. Им оставалось только ждать, когда стихнет море и придет обещанное спасательное судно.
В ночь на 17 октября случилось первое странное событие. Сергей проснулся от того, что кто-то звал его по имени. Голос был женский, тихий, и доносился откуда-то снизу, из подземной части маяка. Парень разбудил дядю. Иван Петрович долго слушал, потом махнул рукой: «Ветром играет, старые трубы гудят. Спи». Но Сергей видел, что старик и сам встревожен. Он сидел на кровати и смотрел в сторону лестницы, ведущей вниз, в темноту, и молча крутил в руках старый морской кортик.
На следующую ночь все повторилось, но теперь голос был не один. Их было несколько — мужские, женские, детские, все сливалось в неразборчивый хор, который поднимался из глубины скалы. А потом начали гаснуть лампы. Сначала в жилых помещениях, потом в машинном зале. Резервное питание работало, но свет выключался сам собой, а через минуту загорался снова. В эти минуты темноты Сергей явственно слышал шаги по металлической лестнице, идущие снизу вверх, к их комнате. Но когда свет возвращался, на лестнице никого не было.
Иван Петрович наконец признался. Он рассказал, что японцы строили маяк не просто так. Место здесь особое, скала уходит глубоко в море, и под ней — огромные пустоты, пещеры, которые тянутся на много километров под дном. В войну здесь была секретная база подводных лодок, а до войны — лаборатория, где японцы ставили какие-то опыты. Что за опыты — никто не знал, но местные старики говорили, что после тех опытов вода вокруг скалы стала странной. В полнолуние из глубины поднимается свечение, зеленое, как глаза кошки, и в этом свечении видны силуэты. Их называют «зеленые люди». Они не выходят на берег, но иногда подходят к маяку, заглядывают в окна. Те, кто долго на них смотрит, потом сходят с ума или пропадают.
Сергей не поверил, но на всякий случай зарядил ружье, которое нашел в кладовке. До утра они не спали. Сидели с фонарями и слушали, как где-то внизу, в темноте, скребутся, стучат, шепчутся. А под утро стихло.
20 октября шторм немного утих, и на горизонте показалось судно. Сергей обрадовался, начал махать, жечь сигнальные огни. Судно шло прямо на них. Но метров за пятьсот до скалы оно вдруг остановилось, развернулось и ушло в море, даже не дав сигнала. Иван Петрович только головой покачал: «Испугались. Или не увидели. Бывает».
В ту же ночь случилось самое страшное. Около двух часов ночи маяк погас совсем. Не лампочки, а основной свет — мощный прожектор, который крутился наверху и был виден за десятки миль. Иван Петрович бросился в машинный зал, Сергей за ним. В зале они увидели нечто, от чего кровь застыла в жилах. Прожектор не был сломан. Он просто... светил внутрь. Вместо того чтобы бить в море, луч отражался от какой-то преграды и освещал помещение. А в этом освещении, в зеленоватом отблеске, стояли люди. Много людей, в странной одежде — смесь японской военной формы, каких-то рабочих комбинезонов и просто лохмотьев. У них были лица, но не живые, а серые, восковые, с провалами глаз. Они стояли молча и смотрели на вошедших.
Один из них отделился от толпы и шагнул вперед. Это был человек в форме японского офицера, с самурайским мечом на поясе. Он подошел к Ивану Петровичу, остановился в метре и... заговорил. Голос был скрипучий, как несмазанная дверь, и шел не изо рта, а откуда-то изнутри, из пустой груди. Он говорил по-русски, с чудовищным акцентом, но каждое слово было понятно: «Вы уйдете. Мы останемся. Маяк наш. Свет наш. Море наше. Не возвращайтесь».
Иван Петрович стоял ни жив ни мертв. Сергей, действуя на инстинктах, поднял ружье и выстрелил. В упор. Пуля прошла сквозь офицера, не причинив ему вреда, и врезалась в стену. Офицер даже не моргнул. Он только улыбнулся черным, беззубым ртом и растаял в воздухе. За ним растаяли и остальные. Свет прожектора снова ударил в море, и маяк заработал как ни в чем не бывало.
Они выбежали из машинного зала, забаррикадировали дверь тяжелым шкафом и до утра просидели в комнате с включенным фонарем. Утром, когда взошло солнце, Сергей вышел на смотровую площадку. Море было спокойным, небо чистым. Но на скале, прямо под маяком, сидели три чайки. Они сидели неподвижно, смотрели на него, и у них не было глаз. Только черные провалы. А из клювов вместо крика вырывался тот самый шепот — неразборчивый, множественный, доносившийся из глубины.
В тот же день пришло спасательное судно. Иван Петрович и Сергей собрали вещи и уехали, не оглядываясь. Старый смотритель на прощание запер все двери, но ключи выбросил в море. «Не надо им ключей. Они и так там хозяева», — сказал он.
Вернувшись на большую землю, Сергей пытался расспрашивать местных историков и краеведов, что за лаборатория была на маяке в войну. Нашел он немного. Говорили, что японцы действительно проводили там эксперименты с какими-то излучениями, пытались создать оружие, которое воздействует на психику. Однажды, в 1944-м, случилась авария — выброс энергии, после которого несколько десятков человек пропали без вести. Их искали, но не нашли. Решили, что утонули в шторм или дезертировали. Но в документах сохранилась странная фраза: «Личный состав исчез при невыясненных обстоятельствах. Предположительно, находятся внутри скалы». Больше ничего.
Иван Петрович после возвращения прожил недолго. Год спустя его нашли мертвым в собственной квартире. Врачи сказали — сердце. Но соседи рассказывали, что перед смертью он часто разговаривал во сне, кричал по-японски, хотя никогда не знал языка, и все время смотрел в сторону моря, на восток. А в день смерти, за час до того, как его нашли, на телефонной станции зафиксировали странный звонок из его квартиры. Трубку сняли, но вместо голоса услышали только шум прибоя и далекий, едва слышный шепот на многих языках сразу.
Сергей жив до сих пор. Он работает геологом в Сибири, далеко от моря. Никогда не возвращался на Сахалин и не подходит к воде ближе чем на километр. Он говорит, что иногда, в самые тихие ночи, ему снится сон: маяк Анива, его верхняя площадка, и зеленый луч, который бьет из глубины моря прямо в небо. А в этом луче — силуэты. Много силуэтов, тех самых, из машинного зала. Они стоят и смотрят на него, и шепчут: «Мы ждем. Мы всегда будем ждать. Приходи. Свет наш. Море наше».
Сергей просыпается в холодном поту и больше не ложится до рассвета. Он знает, что маяк Анива стоит до сих пор. Заброшенный, разграбленный, но его свет, говорят, иногда видно в море даже сейчас, хотя батареи сели давно. А местные рыбаки обходят скалу Сивучья за милю и крестятся, когда видят в тумане очертания башни. Потому что в тихую погоду, когда море гладкое, как зеркало, из глубины поднимается зеленое свечение. И в этом свечении можно увидеть лица. Лица тех, кто остался там навсегда, в каменной ловушке, между миром живых и миром мертвых. Они ждут. Ждут, когда маяк снова зажжется, чтобы указать им путь. Куда — никто не знает. Может быть, обратно. Может быть, вперед. А может быть, просто чтобы кто-то разделил с ними их вечное, холодное, зеленое одиночество.