9 декабря
Петухов в лагере «Мириакамба» нет, поэтому они нас не разбудили. Но в роли петуха выступил наш проводник, который в полседьмого утра начал настойчиво стучать в дверь и предлагать нам умыться теплой водой. День начался с мощной борьбы между желаньем поспать и помыться[1]. Но в какой-то момент вставать всё равно пришлось.
Утро выдалось солнечным, с небольшими облаками, хотя прогноз пугал нас непрерывными дождями. По лагерю сновали работники. Возможно, сегодня здесь появятся другие туристы, кто знает? Но самое главное, наконец-то из-за облаков показалась «наша гора». Была видна самая верхняя часть того самого двухкилометрового обрыва. Если с него свалиться, лететь будешь 40 секунд — достаточно времени, чтобы о многом подумать.
Побежал на платформу над столовой в надежде сделать суперкадр, но пока суть да дело, облака снова начали Меру закрывать. На редкость «стыдливая» эта гора.
Мы вышли около 9 утра, и Мустафа был не очень доволен, поскольку в его планы входило постепенное «закручивание гаек» с прицелом на штурм Меру сегодня ночью. Но я считал, что и 9 утра для нас уже большой успех, а все отставания мы наверстаем.
Мы снова пошли через лес. Характер растительности постепенно менялся. По-прежнему было много мха.
Но появились и заросли папоротника.
В какой-то момент Анна заметила улей в дереве. Бортничество — так в древности назывался способ полакомиться медком от диких пчел, когда еще не было никаких пасек. Мы не знали, удастся ли нам добыть здесь меда, и просто решили посмотреть на работу пчел чуть поближе. Но это были «какие-то неправильные пчелы»[2]. Они, по-видимому, решили, что мы им угрожаем, так что отправили солдат, которые без разговоров с ходу ужалили в лицо Анну и Мустафу.
Я же, бешено размахивая руками, смог ретироваться без потерь. Солдаты, раскрашенные в цвета Билайн[3], преследовали нас метров 50, а потом отстали. Анна была озабочена тем, что припухлость разрастется и закроет ее левый глаз.
Но пчела оказалась не очень ядовитой, и место укуса быстро зажило, так что через пару дней следов на лице не осталось. У нас в Сочи квартира на последнем этаже. И прямо над нами находится гнездо шершней. Летом, когда балкон открыт, эти твари иногда залетают внутрь. И вот здесь нужно быть очень осторожным: яд шершня может даже убить человека. Поэтому, когда шершень укусил двухлетнего Григория, мама испытала серьезный стресс. Но всё и тогда обошлось благополучно.
Дождя не было, но погода была неустойчивой. Порой буквально приходилось входить в туман.
А порой небо прочищалось.
Появились раскидистые деревья со свисающими с них «мочалками».
Мустафа объяснил, что они символизируют приближение к границе леса, расположенной на высоте 3 километра. Да, погода здесь помягче и лесу попроще. Во Французских Альпах эта граница проходит на километр ниже.
Наш рейнджер Джозеф нес винтовку, и ощущение обладания оружием делало его вид весьма торжественным.
«Вам вообще приходилось убивать животных, защищая туристов?» — спросил я. «Нет, я только стрелял в воздух», — ответил Джозеф. Но тут же добавил, что его друг как-то раз застрелил бешеного буйвола, и его голова (буйвола, а не друга) красуется в окрестностях лагеря, в который мы идем. Что делает буйволов бешеными? Вообще-то это миролюбивые животные, которые предпочитают с людьми не связываться и уходят, не подпуская их. Но только пока они в стаде. Как и положено самцам, у них конкуренция. И когда стареющий бык с конкуренцией не справляется, его из стада выгоняют. После этого у него серьезно портится характер. Именно от встречи с одинокими быками и защищают туристов рейнджеры во время подъема на Меру. Но, как я понял, эти ситуации случаются исключительно редко.
Примерно в полдвенадцатого, спустя два с половиной часа с момента выхода, за очередным поворотом показалась гора.
«Это Меру! — обрадовался я, — Выглядит вовсе не страшно». «Нет, сынок, это всего лишь Малое Меру, на которое мы пойдем после обеда», — слегка плюнул мне в душу Мустафа. «No, son»[4] он, конечно, не говорил, но посыл состоял именно в этом.
Я быстро понял, что погорячился. Лес закончился, мы шли через кустарник, а Малое Меру становилось всё ближе и ближе.
Пейзаж продолжал меняться. Какое-то время кустарник, напоминавший можжевельник, еще боролся с сухостоем.
Но в конце концов сухостой его победил.
Где-то в районе полпервого Джозеф радостно закричал: «Вот он!» Оказалось, что мы подошли к черепу буйвола, которого застрелил его друг.
В лагерь «Saddle»[5] мы пришли около часа дня, так что оценка пути 4 часа, указанная на входе в парк, оказалась в нашем случае точной.
Перед входом нам встретились возвращающиеся вниз люди. Вид у них был слегка взъерошенный. Они поднимались прошлой ночью, и их накрыло ливнем. Ничего, молодо-зелено.
Организация жилья в лагере «Сэдл» оказалась похожей на «Мириакамбу». Но комнаты с теми же купейными кроватями были меньше и места для багажа в них не было. Наверное, с высотой строить становится тяжелей — здесь как-никак 3500 метров над уровнем моря. Не проблема — мы в лагере одни. Займем для багажа комнату напротив. Но любопытно, куда девать поклажу, когда здесь битком народа? Наверное, предусмотрено отдельное помещение. Комнату-то мы заняли, только багажа оказалось в два раза меньше того, на что мы рассчитывали. Точнее, одна большая сумка была, а другой большой сумки не было. Мустафа сказал, что один носильщик задержался, но скоро прибудет. Ага, что я говорил? Выделенная нам женщина, за услуги которой я заплатил 100 долларов, надорвалась еще на Килиманджаро. Ну да ладно, это не наши проблемы… Оказалось, что наши. Через 20 минут после прибытия начался ливень. И не просто ливень, а жестокий и беспощадный ливень, какие пару раз в году бывают в Сочи.
Я смотрел в окно и думал о молодых людях, которых мы встретили у входа и которых заливало сегодня ночью при восхождении. Надеюсь, что у них хорошие дождевики и будут сухие носки по приходу в лагерь. Но потом я подпрыгнул: «Сумка! Ее до сих пор нет!» Сумку принесли через полчаса. Она промокла, вещи в ней были мокрые. Я смотрел на Мустафу — что это такое? Он успокаивал меня: «сейчас всё подсушим». Но сумку не только промочили — ее явно уронили. И при этом разбили мой пульсоксиметр[6]. Я везде носил с собой этот приборчик после того, как заболел коронавирусом. Так, на всякий случай. Так вот, я обнаружил его разбитым, но решил не портить себе настроение, тем более что предстоит послеобеденное восхождение на Малое Меру. Ну и впереди ночной штурм.
Пока мы обедали, ливень сменился дождем. Но к полчетвертого дождь тоже завершился и даже выглянуло солнышко.
На Малое Меру мы вышли ровно в четыре часа, и выглядела диспозиция просто замечательно.
Подъем был местами крутой, но мы справились. При этом по мере нашего приближения к вершине погода начала портиться. И если Анна у знака покорителей демонстрировала полное спокойствие и безмятежность,
то в моих глазах, несмотря на кажущуюся уверенность в своих силах, можно было прочитать легкое беспокойство.
А всё потому, что начало слегка покапывать. По дороге вниз это «слегка» превратилось в полновесный дождь. Вид на Малое Меру за прошедший час кардинально изменился, как, собственно, и наш вид, когда мы спустились вниз.
В 18:30 у нас был ранний ужин. Мустафа объяснил, что одеваться нужно в несколько слоев, обязательно имея дождевики на случай ливня. Хотя если ливень будет идти вечером, восхождение придется перенести на утро. Мы пропустим рассвет, но выходить в дождь очень опасно. Ок, ок. Только вот с сухими вещами не так все просто. Ну да ладно, идем спать.
Температура в лагере «Сэдл» вообще и в нашей неотапливаемой комнате в частности была около 10 градусов. Не май, конечно, но в этот раз я не стал верить в рекламу новомодных материалов, уверяющую, что спальные мешки толщиной с тонкое покрывало дадут вам комфорт вплоть до минус 20. Я купил два полноразмерных трехкилограммовых мешка «Alexika Aleut». Даже в свернутом в валик виде они занимали большую часть нашей размером XXL сумки. Мерзлячка Анна была довольна — в нижнем лагере ей даже было жарко. Я тоже был поначалу доволен. Но, улегшись спать в полвосьмого вечера, чтобы встать в полночь, я сразу понял, что что-то не так. Мне не просто было холодно — меня начал бить озноб. Я надел еще теплых вещей, я закутался в мешок с головой. Озноб не проходил, и заснуть у меня не получилось. В полночь я встал совершенно разбитым. Гудела голова, меня пошатывало. Я чувствовал, что у меня температура. Когда я ставил градусник, то заранее решил, что если будет меньше 37.5, то я выпью таблетку и пойду. Градусник показал 38.3, а это уже было серьезно. Анна предположила, что градусник неисправен. Другого у нас не было. Я выпил ибупрофен, а когда подошел Мустафа, я спросил, есть ли у него градусник. Мустафа удивленно покачал головой — градусника у него не было. А может быть, он вообще не знает, что такое градусник? Или в Танзании градусники положено иметь только докторам?
Я рассказал о ситуации, сказал, что недавно выпил таблетку и если она через полчаса сработает, то я пойду. Через полчаса градусник показал 38.0, озноб у меня прекратился, но состояние слабости никуда не делось. Пульсоксиметр, который показал бы возможные проблемы с кислородом в крови, был разбит. Горная болезнь, последствия коронавируса, собственно коронавирус — что это? Ответа не было. Я решил не рисковать и отказался от подъема. Анна пошла одна…
Осмысливая произошедшее, я уверен, что поступил правильно. Я не Даг Хансен, который потратил все свои деньги на осуществление мечты подняться на Эверест. Даг был болен, он был не готов, его отговаривали, но он пошел и умер на горе, а вместе с ним и из-за него погиб и гид Роб Холл, у которого была беременная жена, которая всячески отговаривала его от этой экспедиции[7]. Я не понимал, что со мной происходит в рамках кризиса, нахлынувшего буквально в течение часа. Но я знаю, что риск был. И этот риск мог привести к самым печальным последствиям. Что-то произошло с дыхательной системой. И это что-то продолжалось еще неделю: температура не спадала и я не мог глубоко вдохнуть. Возможно, это было проявление горной болезни — реакция организма на уменьшение количества кислорода в окружающем воздухе.. Паоло говорил, что нужно много пить для ее профилактики. Я это проигнорировал. Было не жарко. Я не хотел пить. Ну и в голове сидело, что высота 4500 метров — это ни о чем. На Килиманджаро я поднимался выше 5600. Ну что со мной случится, ведь детский сад? Сад, может быть, и был. Он мог бы оказаться «райским», если бы я пошел, но уж точно не детским. Но скорее всего я за день, проведенный в Аруше, умудрился подхватить омикрон
Ну а вообще в следующий раз необходимо уделить особое внимание тому, чтобы остаться самому сухим и чтобы вещи не промокли. Должны быть самые надежные дождевики. Носильщики в любую погоду должны помещать наши вещи в водонепроницаемые мешки на случай неожиданного ливня.
Я говорю «в следующий раз». А он вообще будет? А почему бы нет? Если это Африка, это три вершины: Килиманджаро (я был — Анна нет), Меру (Анна была — я не дошел) и Кения (мы оба не были). Нам рано жить воспоминаниями![8]
[1] Отсылка к песне А. Иванова «Моя неласковая Русь».
[2] Из книги А. Милна «Винни-Пух».
[3] Рекламные цвета мобильного оператора Билайн выполнены в янтарно-черных цветах пчел.
[4] Нет, сынок
[5] Переводится как «Седло».
[6] Прибор для измерения уровня насыщения крови кислородом.
[7] Краткий сюжет фильма «Эверест» по реальным событиям 1996 года.
[8] Из песни Эдиты Пьехи, которая оказалась пророческой: в январе 2026 мы с Анной поднялись на Килиманджаро.