Я привыкла к расписанию. Автобус номер двенадцать приходит в семнадцать пятнадцать, останавливается у старого навеса с облупленной краской, и я выхожу. Дружок ждёт у столба – всегда у того же столба, с расписанием, которое никто не читает. Он сидит, поджав здоровую лапу, и смотрит на двери автобуса.
Зимой снег притоптан вокруг того места, летом трава вытоптана до голой земли. Рыжая шерсть, уши торчком, белое пятно на груди. Я вижу его первым, ещё до того как автобус остановится. И каждый раз в груди что-то теплеет.
Семь лет назад я нашла его у помойки. Маленький, грязный, скулил жалобно – левая задняя лапка была сломана, торчала под странным углом. Я подумала тогда: бросят же. Щенок дрожал, прижимался к мокрому картону, из которого торчала арматура.
Взяла домой, завернула в старое полотенце, отнесла к ветеринару. Заплатила больше, чем следовало бы, почти половину пенсии ушла. Ветеринар посмотрел на меня поверх очков, сказал: приживётся, если повезёт. Лапа срослась криво, Дружок хромал, но бегал за мной по пятам и по утрам лизал руку, когда я просыпалась. Первые недели скулил по ночам, я вставала, гладила, пока не успокоится.
Я не знала, что собаки так привязываются. Я вообще мало что знала о преданности – всю жизнь одна, никого не было, да и не нужно было. Муж умер тридцать лет назад, детей не случилось. Соседи здоровались через силу, коллеги на работе не лезли с расспросами.
А Дружок был другим. Он встречал меня у автобуса каждый день, в любую погоду. Летом сидел в тени навеса, зимой притаптывал снег у столба. Я выходила – он вставал, хромал ко мне, тыкался мордой в колени. Мы шли домой молча, я несла сумку с продуктами, он семенил рядом.
***
Упала я в среду. Выходила из магазина, поскользнулась на льду у крыльца, и нога подвернулась так, что хрустнуло. Боль была резкая, острая, захватило дыхание. Я попыталась встать – не вышло, нога не держала, подгибалась.
Лёд холодил через пальто, ладони скользили по обледенелому бетону. Кто-то вызвал скорую, кто-то подложил под голову сумку. Лица склонились надо мной, расплывчатые, чужие. Меня увезли.
В больнице врач сказал – перелом. Недели две, может, три. Пожилой возраст, кость срастается медленно. Я лежала в палате с белыми стенами, смотрела в окно на серый двор и думала о Дружке.
Кто его кормить будет? Он же ждёт меня у автобуса. Он придёт в семнадцать пятнадцать, как всегда, сядет у столба. А меня не будет.
Часы на стене тикали медленно, минуты тянулись. В палате пахло хлоркой и чем-то больничным, застоявшимся. Соседка по палате кашляла по ночам, медсестры ходили тихо, резиновые подошвы скрипели по линолеуму. Я считала часы до семнадцати пятнадцати, представляла, как Дружок сидит у столба, ждёт.
На третий день Люда навестила – соседка снизу, с крашеными рыжими волосами и громким голосом. Обычно я её избегала, не любила лишних разговоров. Но сейчас обрадовалась. Села она на стул рядом с кроватью, развязала яркий шарф, достала из сумки яблоки.
– Дружок-то твой ходит к автобусу, – сказала Люда. – Каждый день сидит. Вчера видела, сегодня тоже. Прямо как часы – в пять пятнадцать уже на месте.
Горло сжало. Я отвернулась к окну, чтобы Люда не видела. Пальцы сжали край одеяла, ткань была грубая, больничная.
– Кормит его кто-нибудь?
– Люди добрые, подкармливают, – Люда помолчала. – Водитель автобуса хлеб дал. И девушка с коляской что-то оставила. Дедушка один, с тростью, тоже подходил. Не пропадёт, не переживай.
Я кивнула. Слова застряли где-то внутри. Люда ещё что-то говорила – про соседей, про погоду, про свою работу, но я уже не слушала. Думала о Дружке.
Представляла, как он сидит у столба, смотрит на автобус, ждёт. Двери открываются, люди выходят. А меня нет. И так день за днём. А он всё равно приходит.
Люда ушла через час. Я осталась одна. За окном темнело, в палате включили свет – тусклый, жёлтый. Часы на стене тикали медленно, каждая секунда тянулась.
Я думала о Дружке и о людях, которые его кормят. Странно. Всю жизнь я считала, что людям нет до тебя дела. Что каждый сам за себя.
Муж умер – никто не помог. Работу потеряла в пятьдесят – никому не было дела. Пенсия маленькая, живу одна, и так привыкла. А тут – незнакомые люди кормят чужую собаку. Просто так.
Потому что она ждёт. Может быть, я что-то не понимала все эти годы.
***
Прошла неделя. Меня выписали на девятый день – врач сказал, что для моего возраста заживает неплохо. Дал костыли, велел беречься. Я вызвала такси, доехала до дома, поднялась на третий этаж с трудом.
Костыли стучали по ступенькам, в подъезде пахло капустой и сыростью. В квартире было пусто и тихо. Миска Дружка стояла у двери, пустая. Я насыпала корм, поставила воду, села на диван. Посмотрела на миску, на пустую комнату.
Подумала – когда же он вернётся. А потом вспомнила: автобус. Семнадцать пятнадцать. Дружок же там, ждёт.
Девять дней подряд приходил, девять дней ждал. Сегодня десятый. Я посмотрела на часы – шестнадцать сорок. Если выйти сейчас, успею. Костыли неудобные, нога ноет, врач велел беречься.
Но как я могу сидеть дома, когда он там, у столба? Я оделась, спустилась по лестнице медленно, вышла на улицу. Мороз ударил в лицо, воздух резал лёгкие. До остановки минут пятнадцать пешком.
Я шла, опираясь на костыли, и с каждым шагом сердце билось сильнее. Костыли скользили по утоптанному снегу, нога пульсировала болью. Что если Дружок решил, что я не вернусь? Что если он перестал приходить?
Девять дней – это много. Может, он устал ждать. Может, решил, что я его бросила, как когда-то бросили его, щенком, у помойки.
Остановка показалась издалека. Навес старый, облупленный, столб с расписанием. И Дружок. Он сидел, как всегда, поджав здоровую лапу, и смотрел на дорогу.
Шерсть его была взъерошена, на боку прилипли комья снега. Автобус ещё не пришёл. Я остановилась в нескольких метрах. Дыхание сбилось – не от ходьбы, от чего-то другого.
Грудь сжало, как будто воздуха не хватает. Дружок повернул голову, посмотрел на меня. Секунду, две. Уши встали торчком.
А потом встал. Не побежал – он же хромает. Пошёл ко мне, медленно, виляя хвостом. Белое пятно на груди мелькало в сумерках. Я видела, как он хромает на левую заднюю лапу, ту самую, сломанную когда-то.
Я опустилась на корточки, костыли упали в снег. Дружок ткнулся мордой мне в плечо, заскулил тихо. Я обняла его, зарылась лицом в рыжую шерсть. Пахло псиной, холодом, снегом.
Руки дрожали – те самые натруженные руки, которые столько всего делали в жизни. А сейчас просто держали собаку. За спиной послышался шум мотора. Автобус номер двенадцать остановился у навеса.
Двери открылись, вышел водитель – крупный мужчина с короткой седеющей щетиной. Он посмотрел на меня, на Дружка, кивнул.
– Ждал вас, – сказал он просто.
Я кивнула. Слова не шли. Из автобуса вышла девушка с коляской, потом пожилой дедушка с тростью.
Они тоже посмотрели, и девушка улыбнулась. Дедушка кивнул, как будто мы давно знакомы. Никто не остановился, не стал расспрашивать. Просто прошли мимо.
Но я почувствовала – они знали. Видели Дружка эти дни. Кормили его, может быть, погладили.
Я встала, подняла костыли. Дружок пошёл рядом, хромая на левую заднюю лапу. Мы шли медленно – я на костылях, он с больной лапой. Два покалеченных существа. Но вместе.
Снег скрипел под ногами. Фонари зажглись, бросая жёлтый свет на тротуар. Дружок шёл и оглядывался на меня – проверял, здесь ли я.
Я думала о том, что всегда считала себя одинокой. Что людям нет дела до чужих проблем. Что после смерти мужа, после потери работы, после всех этих лет одиночества я поняла – рассчитывать можно только на себя.
Но вот незнакомые люди кормили мою собаку девять дней подряд. Просто потому, что она ждала. Водитель автобуса, который мог просто проехать мимо. Девушка с коляской, у которой свои заботы. Дедушка с тростью, который сам еле ходит.
Они видели Дружка, видели, что он ждёт, и помогли. Может быть, я ошибалась насчёт людей. Может быть, они не такие равнодушные, как мне казалось.
А может быть, Дружок просто умеет что-то такое, чего я не умею – доверять. Ждать. Верить, что тот, кого ждёшь, обязательно вернётся.
Не ушёл, не бросил. Просто ждал. И люди это увидели, откликнулись.
Мы дошли до подъезда. Дружок первым зашёл в подъезд, поднялся по ступенькам. Я следом, медленно, держась за перила. На площадке он остановился у двери, сел. Ждал, пока я открою.
В квартире я сняла пальто, костыли поставила у стены. Дружок пошёл к своей миске, съел корм, попил воды. Потом подошёл ко мне, лёг у дивана. Положил морду на лапы, закрыл глаза.
Я села рядом, погладила его по голове. Рыжая шерсть была тёплая под пальцами. За окном стемнело совсем. В квартире горел один светильник, тусклый, жёлтый.
Часы на стене тикали ровно. Всё вернулось на свои места.
Но что-то изменилось. Я больше не думаю, что одна. Рядом Дружок. И где-то там, в автобусе, водитель с седеющей щетиной. Девушка с коляской. Дедушка с тростью.
Люди, которые кормили чужую собаку, потому что она ждала. Люди, которые, может быть, не такие чужие, как я всегда думала. Может быть, достаточно просто ждать. Верить. И тогда находятся те, кто откликнется.
Даже если ты этого не ждёшь. Я закрыла глаза. Дружок тихо посапывал рядом. И впервые за много лет мне стало легче дышать.
***
Эта история произошла в небольшом городке, где каждый день тысячи людей проезжают мимо чужих судеб. Но иногда достаточно одной преданной собаки, чтобы напомнить нам – мы не так одиноки, как кажется. Доброта существует, даже если мы разучились её замечать.
А у вас есть история о верности? Расскажите в комментариях – я обязательно прочитаю. И если этот рассказ тронул вас, поставьте лайк и поделитесь с теми, кому сейчас нужно напоминание о том, что в мире ещё остались хорошие люди.