И вновь передаю слово Роману Мельникову.
«Преступление и наказание» – книга из русской классики XIX века, представление о которой в последние годы очень сильно у меня изменилось.
На протяжении многих лет главным в «Преступлении и наказании» для меня была не история Родиона Раскольникова, а образы героев второго плана – Дуни Раскольниковой и Дмитрия Разумихина. Именно Дуня Раскольникова – умная, гордая, трудолюбивая, невероятно красивая, готовая к подвигу и самопожертвованию и стремящаяся сделать наш мир лучше – долгие годы была для меня олицетворением и воплощением идеального и возвышенного образа Прекрасной дамы, равного которому в русской классической литературе я не знаю. Не меньшую симпатию у меня вызывает и ее избранник Дмитрий Разумихин – разносторонне эрудированный, профессионально компетентный, активный и деятельный, всегда готовый прийти на помощь, способный на сильные чувства и большие поступки. Для меня и сейчас история любви Дмитрия и Дуни – самая яркая и самая красивая история любви во всей русской классической литературе, и именно ради этой истории я перечитывал «Преступление и наказание» в разные годы много раз.
История главного героя Родиона Раскольникова всегда вызывала у меня несколько меньший отклик, прежде всего потому, что я никогда не планировал и не рассматривал возможность совершения преступления, поэтому рассуждения и действия Раскольникова не воспринимал как имеющие прямое отношение ко мне самому. Однако я все же считал «Преступление и наказание» наряду с «Войной и миром» Толстого одной из наиболее значимых книг не только в русской, но и во всей мировой литературе, которые показывают недопустимость использования агрессии и насилия в качестве инструментов достижения каких-то высоких целей. И все же в «Преступлении и наказании» был момент, который меня всегда несколько настораживал и смущал.
Обосновывая свою теорию о допустимости убийства ради получения возможности совершения множества добрых и хороших поступков, перекрывающих ущерб от совершенного преступления, в качестве отправного пункта Раскольников берет истории успеха «необыкновенных» людей, которые «не останавливались и перед кровью, если только кровь (иногда совсем невинная) могла им помочь», но которые изменили мир и были признаны выдающимися деятелями истории. Раскольников заключает, что раз деяния этих «необыкновенных» людей, проливших кровь, «как шампанское», «за которую венчают в Капитолии и называют потом благодетелем человечества», являются оправданными и обоснованными, то оправданным и обоснованным должно быть и убийство бывшим студентом старухи-процентщицы ради достижения неких общественно значимых целей, которые могут быть достигнуты в результате использования украденных у нее денег.
Эта теория в несколько более абстрактной и политически корректной форме раскрывается в опубликованной статье Раскольникова, и эту теорию Раскольников подробно обсуждает и со следователем Порфирием Петровичем, и с Разумихиным, и с Соней Мармеладовой, и с Дуней. Все оппоненты Раскольникова категорически отвергают допустимость «крови по совести», но ни один из них никак не комментирует отправной пункт рассуждений Раскольникова – правомерность и обоснованность принесения в жертву человеческих жизней «необыкновенными» личностями, которые завоевали власть путем насилия и/или воспользовались властью для осуществления агрессии.
Даже приняв окончательное решение о явке с повинной, Раскольников не понимает, почему «лупить в людей бомбами, правильной осадой, более почтенная форма»? Почему цари и Наполеоны, развязывающие войны, уносящие сотни тысяч жизней и калечащие миллионы, в том числе и ничуть не менее невинных и нравственно чистых людей, чем убитая Раскольниковым торговка Лизавета – выдающиеся личности, заслуживающие понимания и особого отношения, а не преступники никак не меньшие, чем убийца всего одной старухи-процентщицы и случайной свидетельницы его преступления? Дуня, которую Родион об этом спрашивает, по этому поводу ничего сказать не может. Да и сам Достоевский никакого ответа на этот вопрос в «Преступлении и наказании» не дает.
Позиция Достоевского становится понятной только с учетом его взглядов, изложенных в «Дневнике писателя», с которыми я познакомился только в 2022 г. Согласно этой точке зрения те, кто приказывает «лупить в людей бомбами, правильной осадой», совершают «новый, обновляющий и великий шаг», потому что «война необходима, целительна, облегчает человечество». Достоевский отвергает «буржуазные нравоучения» о «человеколюбии и гуманности», потому что уверен, что «долгий мир родит жестокость, трусость и грубый, озверелый эгоизм, а главное – умственный застой». Для иррационального существа, которым не без оснований Достоевский считает человека, война оказывается единственным способом, позволяющим «освежить воздух, в котором мы задыхались, сидя в немощи растления и в духовной тесноте».
У Раскольникова нет теории о пагубных последствиях долгого мира и выгодах и преимуществах войны, которую формулирует сам Достоевский от своего собственного имени, а не от имени какого-то героя своих произведений, и поэтому отличие «необыкновенных» правителей, развязывающих войны, приносящие гораздо большие человеческие жертвы, чем убийство старухи-процентщицы, от «обыкновенных» уголовных преступников, остается ему непонятным, в том числе и в конце произведения. И именно из-за этой теории о выгодах войны и неприемлемости мира услышанный и оцененный Ницше и Геббельсом Достоевский как мыслитель, с моей точки зрения, гораздо страшнее Раскольникова. Но мое мнение – всего лишь мнение представителя подавляющего меньшинства, и я понимаю, что теория Достоевского о неприемлемости мира и выгодах войны будет вызывать доброжелательный отклик у все новых и новых царей и Наполеонов и активно поддерживающих их масс до тех пор, пока какая-то войн окончательно не уничтожит человечество.
Для меня «Преступление и наказание» - особая книга. До сих пор она остается самой понятной и близкой (возможно , от постоянного перечитывания) А вы, друзья, читали? В школе или во взрослой жизни?