Серьезно, по сути так и было. Это к вопросу о «Николай II на самом деле не отрекался». Вообще на самом деле неважно, отрекался или «помогли».
Важно, что практически все родственники Николая Романова наперегонки бросились уверять Временное правительство в собственной лояльности.
Не только генералы, чиновники и священники («столпы престола») не стали «большими роялистами, чем сам монарх», но и представители династии Романовых — туда же.
После отречения Николая II и отказа Михаила Александровича принять корону без решения Учредительного собрания оказалось, что трон больше не принадлежит Дому Романовых.
Он становился предметом будущего народного решения. И именно этот прецедент стал отправной точкой для поразительного явления: представители царствующей фамилии начали публично поддерживать новый режим.
Формула была проста и юридически изящна. Если Михаил Александрович «передал» вопрос о престоле всенародному представительству, значит, и остальные члены династии могут признать этот принцип. Отказ от дореволюционных династических прав подавался как верность Родине.
Главным архитектором этой линии стал Великий князь Николай Михайлович. Именно он инициировал сбор заявлений (!) от членов Дома Романовых.
В письме Александру Фёдоровичу Керенскому от 9 марта он с характерной откровенностью сообщал, что добился согласия на отказ от прав у Кирилла Владимировича — «легко», у Дмитрия Константиновича — «туго», у князей Гавриила и Игоря Константиновичей — «очень легко».
Он же составил образцовый текст заявления, к которому предлагалось присоединяться.
Смысл его формулы был предельно ясен: «Горячо любя свою родину, всецело присоединяюсь к мыслям, выраженным в акте отказа Великого князя Михаила Александровича».
Далее следовал шаг ещё более символичный — согласие передать удельные земли государству.
Императорская собственность объявлялась «общим достоянием». Это был не просто политический жест — это был отказ от материальной базы династической власти (весьма солидной, кстати).
Телеграммы с выражением лояльности буквально «сыпались» на имя председателя Временного правительства Георгия Евгеньевича Львова и министра юстиции А. Ф. Керенского.
Великий князь Николай Николаевич (очень хотевший стать новым Верховным главнокомандующим, как в 1914-м) дважды подтвердил верность новому строю.
Он присягнул «Отечеству и новому государственному строю» и в приказе по армии прямо признал власть Временного правительства, повелевая войскам повиноваться ему как законной власти.
Для солдат это был недвусмысленный сигнал: монархическая вертикаль более не существует.
Из «Владимировичей» (детей Владимира Романова, сына Александра II) Борис Владимирович заявил о готовности явиться к новому правительству.
Кирилл Владимирович ещё 27 февраля привёл Гвардейский экипаж к Таврическому дворцу, фактически поддержав революционные события.
И даже после бегства за границу он не выступил с публичным протестом против актов 2–3 марта, до 1922 года (когда внезапно сам решил «пойти в эмигрантские цари»).
«Константиновичи» (это потомки Константина, сына Николая I) — Николай, Дмитрий, Гавриил, Игорь — приветствовали новый режим, называя себя «свободными гражданами». Это звучало как символический разрыв с прежним статусом.
От «Михайловичей» (потомки Михаила, сына Николая I) выступил Александр Михайлович, заявив о полной готовности поддерживать Временное правительство — от своего имени, от имени великой княгини Ксении Александровны и их детей.
Его братья Сергей и Георгий выразили поддержку в схожих формулировках.
Даже дальние ветви династии, включая принца Александра Романовского, герцога Лейхтенбергского, заявляли о «полном желании энергично поддерживать» новую власть.
Парадокс заключался в том, что Революция в России в значительной степени была легитимирована самой династией. Никто из Романовых в марте 1917 года не выступил с призывом к сопротивлению.
Не прозвучало манифеста о верности самодержавию, не последовало попытки собрать вокруг себя монархические силы. Вместо этого — присяги, телеграммы, заявления о готовности служить «новому строю».
Значительная часть династии публично признала революционную власть. Это не означало, что Романовы «хотели» революции (хотя некоторые родственники Николая II ещё до Февраля по сути были на стороне Думы и «гучковцев»).
Но в момент её триумфа они предпочли сохранить лояльность государству, а не династической идее. Спойлер: не помогло, так как даже «временная» власть стремилась как можно сильнее «дероманизировать» страну.
А с углублением революционного процесса члены династии Романовых всё сильнее воспринимались как «потенциальные знамена контрреволюции». С соответствующим к ним отношением.