Эта поездка на поезде в Кишинев, куда я был приглашён по моэльским делам (д-р Шейнин был моэлем, подпольно делал обрезания в советские годы – ред.) запомнилась мне двумя удивительными эпизодами.
У посланца заповеди нет ущерба…
Год примерно 1985. Поезд «Ленинград – Кишинев» отправлялся на исходе субботы. Времени было в обрез, но других вариантов просто не было, и я рассчитывал успеть, не нарушая, разумеется, субботу.
Вечерняя молитва, «Авдола», последние приготовления, отсутствие такси, метро в конце концов... Словом, на вокзал я прибыл с опозданием минут на сорок. Прежде чем попытаться вернуть билеты в кассу и поискать другие пути в далёкий южный город я, сам не зная почему, побрел к платформе. Там стоял состав. На вагонах красовался пункт назначения: «Кишинев». В репродуктор объявили о задержке отправления.
Я шагнул в ближайший вагон, проводница махнула флажком, и состав тотчас тронулся. Словно он ждал именно меня. Это первая история. Из неё я очередной раз вынес убеждение в том, что есть ашгоха (личное предначертание), особенно тогда, когда дело касается мицвы (заповеди). Как говорится: «Шлухас мицва – эйн незикин» (у посланца заповеди нет ущерба).
«Хотя бы останки наши похороните в Святой Земле…»
Утром я вышел из купе в коридор и прошёл в конец вагона, в тамбур. Там, в укромном месте, я надеялся тихонько помолиться. Надел тфилин, взял сидур, углубился. Молитва хорошо идёт под стук колёс – она совпадает с движением, с направлением, и кажется, что именно она определяет их...
Вдруг слышу странное: «Барух а-Шем!» (Слава Б-гу!)
Я обомлел, но обернулся. За моей спиной стоял смугловатый парень и улыбался открытой белозубой улыбкой. Он был в светлой футболке, и она особо подчёркивала нездешний, не питерский, ровный, бархатисто-каштановый его загар. Курчавый, карие глаза, длиннющие ресницы...
– Барух а-Шем! – повторил он снова, не переставая улыбаться, – ма шломха? (Как дела?)
– Бэседер (Нормально), – промямлил я, ошарашенный знакомыми из первых уроков иврита словами.
Незнакомец перешёл на русский. Акцент его был странным, незнакомым.
Я поинтересовался, откуда он и где он учит иврит – явление в те годы крайне редкое.
Он представился студентом из Израиля, из Хеврона – арабом, знающим иврит благодаря подработкам в кибуце. Он был послан на учёбу в Союз не то Компартией Израиля, не то ООПом (Организацией Освобождения Палестины от евреев). Его отец был адвокатом в Хевроне – Городе Праотцов, и, по словам моего спутника, обслуживал не только арабов, но и евреев.
Израиль, Святая Земля, Хеврон – все эти понятия были для меня столь абстрактны, непостижимы, недоступны, знакомы разве что по Библии, по скудным крохам букинистики, самиздату, первым фразам радиостанции «Голос Израиля», которые иногда удавалось слышать до включения «глушилок», по малопонятным рассказам заезжих американских туристов... Совсем недавно, в отчаянии от кажущегося «беспросвета», мы с друзьями написали и разослали просьбу – завещание «Праведным и милосердным»: «Если уж не при жизни, то хотя бы останки наши похоронить на Святой Земле…» В завещании этом мы ссылались на древнюю традицию наших Праотцов, упоминали Пещеру Махпела в Хевроне...
Теперь же в тамбуре вагона, несущегося в далёкий город Кишинев, где ждёт Завета Авраама маленький еврейский мальчик, затерявшийся в недрах нерушимой «империи зла» – в этом тамбуре, в этом чудесном тамбуре стоит и говорит со мною человек, родившийся и выросший в Хевроне, на Святой Земле, у самой у Пещеры Махпела! В те минуты он казался мне ангелом, посланцем Эрец Исраэль, подосланным специально, чтобы сказать мне здесь благословение: «Шалом!»
И было мне не так-то важно, что он араб, и что за партия и почему направила его сюда, в Союз. Мне было важно то, что каждая клеточка его шоколадно-бархатного тела была построена из молекул Той Земли, была пропитана Её родниками, что каждая пора его дышала Её воздухом, а ноги его касались Её праха и Её трав...
Мне безумно хотелось потрогать его, понюхать, попросить взять меня с собой…
Уже потом я, может быть, почувствую обиду, что он, этот хевронский араб, этот плоть от плоти (пусть даже «крайняя плоть»!) Святой Земли, может запросто уехать и вернуться Туда. А мне из рода в род остаётся только грезить и молить о Возвращении и, продолжая хоронить родных в чужую землю, мечтать, что кто-нибудь, когда-нибудь исполнит несбыточное, отчаянное завещание моё...
Тем не менее навсегда для меня осталась незабываемой эта встреча в вагоне скорого поезда «Ленинград – Кишинев», несущегося, как оказалось, в Эрец Исраэль...