Вечер за окном сгустился в синюю мглу, а в квартире Светланы Николаевны, наоборот, было шумно и светло. Из комнаты дочери доносились приглушенные музыкой визги и смех. Для Светланы, которая только что переступила порог после бесконечного рабочего дня, этот смех резанул слух острее ножа.
Она скинула туфли, бросила тяжелую сумку с тетрадями прямо у порога и обессиленно опустилась на маленькую кушетку в прихожей. Гудели ноги, гудела голова от трех пар подряд и нервной конференции, где она, казалось, сама себя не слышала. Тишины хотелось. Просто тишины.
— Лера, выйди на минутку! — крикнула она, и в ее голосе, помимо воли, зазвенел металл раздражения.
Дверь комнаты приоткрылась, и в щели показалось разрумянившееся, веселое лицо дочери. Увидев мать, Лера тут же закатила глаза — этот жест Светлана ненавидела больше всего.
— Что, ма? — спросила Лера таким тоном, будто мать оторвала ее от важнейшего дела жизни.
— Лера, я же просила тебя, — начала Светлана, стараясь говорить тихо, чтобы не сорваться на крик сразу, но голос предательски дрожал. — Я же сто раз просила: никаких сборищ в будние дни. Завтра у меня конференция, три пары... Я валюсь с ног. Неужели нельзя было перенести это на выходные?
Из комнаты одна за другой вышли три девчонки-одноклассницы. Они, как провинившиеся котята, прошмыгнули мимо Светланы к входной двери, быстро натягивая куртки и хватая обувь.
— Здравствуйте, Светлана Николаевна, — тихо, почти шепотом, сказала Даша Фомина, пряча глаза.
— Здрасьте, — пискнула Таня Ускова, путаясь в шнурках.
— Здрасьте... — эхом отозвалась третья.
Светлана, не меняя позы, с натянутой, фальшивой улыбкой, громко и четко произнесла:
— Здравствуйте, девочки! Здравствуйте и... до свидания!
Она подчеркнула последние слова и, не дожидаясь, пока они уйдут, встала и устало поплелась на кухню. Скинула на стол пакет с продуктами, которые купила по дороге, подошла к окну и оперлась ладонями о подоконник, ожидая пока дочь явится сюда для более обстоятельного разговора.
Через минуту на кухню зашла Лера. Демонстративно не глядя на мать, она подошла к пакету и начала молча раскладывать продукты: хлеб — в хлебницу, молоко — в холодильник.
— Почему посуду до сих пор не помыла? С утра киснет в раковине, — не выдержала паузы Светлана. Она открыла холодильник и с грохотом поставила кастрюлю с борщом на плиту. — Раковина с утра забита грязными чашками. Там уже плесень, наверное, завелась!
— Сейчас помою, — ровно, но с ледяным спокойствием ответила Лера, даже не повернув головы.
— И пропылесосить, конечно, тоже времени не было? — продолжала наступать Светлана, чувствуя, как внутри закипает злость от этой показной покорности дочери. — Завтра бабушка приезжает. Пусть полюбуется, да? В каком свинарнике мы живем! Чтоб она знала, как мы тут без нее «хорошо» устроились!
Она снова с силой хлопнула дверцей холодильника.
Лера, стоявшая спиной, чуть заметно дернулась, но промолчала. Только руки ее, раскладывающие овощи, стали двигаться чуть резче.
— Зачем она вообще приезжает? — вдруг тихо, но отчетливо пробурчала Лера себе под нос. А потом, чуть громче, но все еще как бы про себя, добавила: — Как будто мне тебя мало... Еще и бабушка будет тошнить своими нотациями.
Эти слова, тихие, как шипение змеи, ударили Светлану наотмашь.
— Что? Что ты сказала? — закричала она, и голос ее сорвался на визг. — Бессовестная! Да как у тебя язык повернулся? Бабушка столько для нас делает! Она помогает, чем может, а ты... Да ты просто неблагодарная!
Лера резко, со всего маху, швырнула мочалку в раковину, от чего та шлепнулась о дно, и быстрым шагом, почти бегом, вылетела из кухни. Через секунду грохнула дверь ее комнаты — так сильно, что тонкая перегородка вздрогнула и звякнула посуда в серванте.
Светлана вздрогнула и замолчала на полуслове. Крик застрял в горле. Она медленно опустилась на табуретку и закрыла лицо руками. В наступившей звенящей тишине было слышно только, как гудит холодильник да стучит ее собственное сердце.
«Господи, — пронеслось в голове, — зачем я опять на нее накричала? Что я делаю?»
Она провела ладонью по лбу, словно пытаясь стереть накопившуюся за день усталость и злость. И правда, почему каждый их разговор превращается в поле боя? Почему она не может просто спросить, как дела, не переходя на крик? Хотела ведь тишины и покоя, а сама же все и взорвала.
Она посидела так минут десять, собираясь с духом. Потом встала, налила в кружку теплого чая (пить совсем не хотелось, просто нужен был повод) и тихонько постучала в Лерину дверь.
— Лера... Лер, открой, — позвала она как можно мягче.
Тишина.
— Лера, пожалуйста. Давай поговорим спокойно. Я... я была неправа, что накричала. Просто день тяжелый. Открой.
Щелкнул замок. Дверь приоткрылась. Лера стояла на пороге, скрестив руки на груди. Глаза ее были красные, но сухие, а лицо выражало такую холодную, глухую злость, что Светлана невольно отшатнулась. Перед ней стояла не ее маленькая девочка, а чужая, враждебно настроенная женщина.
— Чего тебе? — спросила Лера ледяным тоном.
— Я... чай принесла. Может, попьем? — Светлана протянула кружку, как парламентер флаг.
— Не хочу я твоего чая. Говори, что хотела, и иди. Я уроки не сделала.
— Лера, ну что ты со мной так разговариваешь? Я же извинилась... — голос Светланы дрогнул от обиды.
— Извинилась? — Лера горько усмехнулась. — Извинилась, да? А завтра будет то же самое. Ты придешь уставшая, я что-то не так сделаю, и ты снова наорешь. И так каждый день. По кругу.
— Я стараюсь... — начала Светлана.
— Плохо стараешься, — отрезала Лера. — Знаешь, какая моя самая большая мечта сейчас? Закончить эту дурацкую школу. Сдать ЕГЭ и уехать как можно дальше. В другой город. В другой конец страны. Чтобы никогда в жизни больше не видеть ни тебя, ни бабушку. Ни-ко-г-да.
— Лерочка... — прошептала она, протягивая руку, чтобы дотронуться до дочери. — Как ты можешь так говорить? Я же люблю тебя...
— Не надо! — Лера отшатнулась, как от огня. — Не трогай меня! Ты не любишь, ты контролируешь. Тебе важно, чтобы все было по-твоему: чистота, порядок, посуда вымыта, вуз престижный, как бабушка скажет. А меня — меня настоящей — тебе не надо. Ты меня не слышишь никогда. Я для тебя — функция. Домашняя прислуга и объект для воспитания.
— Да как ты смеешь? Я ночей не спала, когда ты болела! Я из кожи вон лезла, чтобы ты ни в чем не нуждалась! — в отчаянии воскликнула Светлана.
— Ты путаешь еду и одежду с любовью, мама, — устало, как старая женщина, сказала Лера. — Иди спать. У тебя завтра конференция. И без тебя тошно.
Она закрыла дверь. На этот раз тихо, без хлопка. Это было еще страшнее. Светлана так и осталась стоять в коридоре с остывшим чаем в руке. Слова дочери жгли каленым железом. «Никогда не видеть... тошно... функция...» Она медленно побрела в свою комнату, рухнула на кровать и уставилась в потолок. Сквозь пелену навернувшихся слез она вдруг ясно увидела другую картину.
...Ей было лет семнадцать. Точно так же она стоит на пороге своей комнаты, а напротив — мама, Тамара Геннадьевна, статная, красивая, с идеальной укладкой, но с каменным лицом. Светлана, тогда просто Светка, ревет в голос.
— Не поеду я в этот ваш политех! Не хочу! Я в театральный пойду, мама! У меня же талант, все в драмкружке говорят!
— Талант? — голос матери сочился сарказмом. — Талант кривляться? В актрисы, значит, хочешь? В этой жизни надо иметь профессию, Света. Кусок хлеба с маслом. А твои кривляния... Это несерьезно. Физика — вот основа. Будешь инженером, как отец твой. Перспективным человеком.
— Папа нас бросил! Какой он перспективный?! — кричала Светка. — Может быть он хороший физик, но не слишком хороший человек!
— Не смей так говорить об отце. Все, разговор окончен. Будешь поступать в политех. Я твоя мать, я лучше знаю, что тебе нужно. Вырастешь — спасибо скажешь.
Светлана тогда рыдала неделю. Она замкнулась, огрызалась, но мать была непробиваемой стеной. У нее был свой метод — она просто переставала разговаривать, если дочь не слушалась, или хваталась за сердце и говорила: «Ты меня в гроб вгонишь своим непослушанием». И Светлана сломалась. Поступила. Окончила. Встретила Юру, который показался маме «перспективным». Вышла замуж. Родила Леру. А потом все пошло прахом: муж начал выпивать каждый день, работа стала каторгой, мечты об актерстве остались где-то в далекой, запертой на замок юности.
«Я сломалась, — подумала Светлана, глядя в темноту. — Она сломала меня. А теперь я ломаю Лерку. Теми же словами. Тем же тоном. И дочь меня ненавидит так же, как я когда-то ненавидела мать. И мечтает сбежать от меня так же, как я когда-то мечтала сбежать от Тамары. Боже мой, что же я делаю?»
Она не заметила, как уснула, так и не скинув с себя одежду. Сон был тяжелым, без сновидений.
****
На следующий вечер Светлана, сменив строгий костюм на более удобную одежду, сидела в своей машине на стоянке у автовокзала. Моросил мелкий, противный дождь, дворники ритмично шаркали по стеклу. Наконец из стеклянных дверей выплыла она — Тамара Геннадьевна.
Мать выглядела так, будто сошла с обложки журнала «Крестьянка» за 1985 год, только более элегантно. Прямая спина, гордая посадка головы, плащ с поясом, волосы уложены, в руках — видавший виды, но дорогой чемодан. Она и в семьдесят лет оставалась женщиной, которая привыкла нравиться и командовать. Светлана всегда считала, что мать похожа на актрису провинциального театра — ту, что играет графинь и светских львиц, хотя жизнь ее была далека от света рампы.
Светлана вышла, открыла багажник, молча помогла загрузить чемодан. Мать чмокнула ее в щеку сухими губами и села на переднее сиденье, поправив юбку.
— Ну, здравствуй, дочь. Давненько мы не виделись, — начала Тамара Геннадьевна, снимая перчатки. — Ты чего такая кислая? Опять на работе проблемы?
— Все нормально, мам. С дороги устала? — ушла от ответа Светлана, выруливая с парковки.
— Дороги сейчас — кошмар. Автобус трясло ужасно. Молодежь в автобусе сидит, в свои телефоны уткнулась, ни один место не уступил. Совсем стыд потеряли, — привычно завела пластинку Тамара Геннадьевна. — Ну, рассказывай, как вы тут? Как Лерочка? Как готовится к экзаменам? Выбрала уже, куда поступать будет? Сейчас столько возможностей, столько перспективных направлений! Я в газете читала про информационные технологии. Вот где деньги!
Светлана крепче сжала руль. Сердце тревожно забилось. Она знала, что этот разговор неизбежен, но надеялась отложить его хотя бы до дома.
— Нет, мам. Не выбрала. И выбирать не буду. Пусть сама решает, — как можно спокойнее сказала она.
— В каком смысле не выбрала? — Тамара Геннадьевна даже повернулась всем корпусом к дочери. — Ты что, с ума сошла? Совсем с ума сошла на своей работе? Какое «сама»? Что она может понимать в семнадцать лет? У нее ветер в голове! Ошибется, поступит не туда, а потом всю жизнь будет локти кусать! Ты как мать должна ей правильную дорогу указать!
— Мам, а почему ты решила, что она обязательно ошибется? — устало возразила Светлана, глядя на мокрую, блестящую в свете фар дорогу. — У нее есть мечта. Она давно хочет стать дизайнером одежды. Рисует постоянно, шьет куклам, сама придумывает модели. У нее талант. Она готовится, в художественную школу ходила.
Повисла пауза. Тамара Геннадьевна смотрела на дочь так, будто та заговорила на неизвестном наречии. Потом ее лицо исказила гримаса ужаса и брезгливости.
— Дизайнер? — переспросила она ледяным тоном. — Это что же получается? Портнихой? Шить? Всю жизнь на коленях ползать, подолы подшивать перед какими-то зажравшимися тетками, которые будут тебя же и понукать? Света, опомнись! Это не профессия! Это... это дворовое ремесло!
— Мама, прекрати! — Светлана повысила голос. — Дизайнер — это не портниха. Это художник-модельер. Сейчас это очень востребовано.
— Да брось ты мне свои современные словечки! — отмахнулась Тамара Геннадьевна. — Востребовано... Ты инженер, я всю жизнь в бухгалтерии проработала, отец твой профессором был! У нас династия интеллигентных людей! А она будет тряпки кроить? Этому не бывать, Света! Ты слышишь? Ты мать и должна проявить твердость!
— Мама, замолчи сейчас же! — не выдержала Светлана. Резко, наотмашь, как бьют хлыстом. — Мама, что ты лезешь в мою жизнь и в жизнь моей дочери? Зачем ты свой нос суешь везде, куда тебя не просят?
— Я помочь хочу! — голос матери дрогнул, она часто заморгала. — Я же как лучше... Я переживаю! Я всю жизнь о вас забочусь, а ты...
— Ты мне уже «помогла», мама! — закричала Светлана, и все, что копилось годами, прорвалось наружу. — Помогла по самое не хочу! Ты сломала мне жизнь! Я мечтала танцевать на сцене, играть, а стала скучным, замученным преподом, который ненавидит свою работу! Каждую пару, каждый чертов закон Ньютона я ненавижу! Я вышла замуж за Леркиного отца, потому что он показался тебе перспективным! Помнишь? Юра, молодой инженер, подающий надежды! И что в итоге? Мы развелись через три года, потому что он пить начал. И знаешь, где он сейчас, твой «перспективный»? На блошином рынке старьем торгует. Торгует, понимаешь? Вечно под градусом. Лерке стыдно мимо него пройти, чтобы он не прицепился и не опозорил ее перед друзьями!
Машину слегка занесло на мокрой дороге, Светлана выровняла руль, тяжело дыша. Тамара Геннадьевна побелела. Губы ее задрожали, в глазах блеснули слезы. Но она не сдавалась.
— Я не хотела этого! — закричала она в ответ пронзительно. — Я не виновата, что Юрчик спился! Ты сама виновата, не смогла семью сохранить!
— Да что ты говоришь?! — Светлана истерически рассмеялась. Этот смех был страшным, на грани рыданий. — А в том, что мой отец от тебя ушел, когда мне пять лет было, тоже я виновата, да? Я не уследила?
— Света, замолчи! Не смей! — закричала мать, хватаясь рукой за грудь.
— Что, правда глаза колет? — не унималась Светлана, уже не владея собой. — Ты всегда всех строила, всеми командовала! И папу твой характер довел, и меня ты сломала, а теперь за Лерку взялась! Не дам! Не дам я тебе ее искорежить! Она сама выберет свой путь!
— Света... осторожно... — вдруг тихо и как-то испуганно сказала мать. Она судорожно вздохнула, схватилась за сердце и вдруг громко, со свистом выдохнула. — Ой... что-то мне... нехорошо...
— Мама, только давай без твоих спектаклей, — устало бросила Светлана, мельком глянув на мать. — Ты у нас актриса, мы это знаем и…
Но договорить она не смогла. Увидела, что лицо матери стало пепельно-серым, на лбу выступила испарина, а глаза закатились. Она не играла. Она задыхалась.
— Мама?! Мама, ты что? Эй! — закричала Светлана, хватаясь за плечо матери. — Мама, не смей! Слышишь?! Я сейчас! Я быстро!
Она резко выкрутила руль, чуть не влетев в бордюр, вдавила педаль газа в пол. Машина понеслась к круглосуточному травмпункту, который был ближе всего, а оттуда ее уже на каталке увезли в реанимацию.
Всю ночь Светлана просидела на жестком стуле в больничном коридоре. Из-за двери реанимации доносились приглушенные звуки, шаги медсестер. Она молилась всем богам, которых знала, и тем, о которых только слышала. Клялась, что если мать выживет, она будет другой. Будет терпеливой, будет молчать, будет любить ее просто так, без условий.
Утром, когда за окнами больницы зажегся серый, неприветливый рассвет, из дверей реанимации вышла усталая женщина-врач.
— Вы дочь Тамары Геннадьевны? — спросила она у вскочившей Светланы. — Сердечная недостаточность, обширный инфаркт. Мы ничего не смогли сделать. Соболезную...
Врач что-то еще говорила, но Светлана уже не слышала. Земля ушла из-под ног. Она сползла обратно на стул и замерла. Мама умерла. Ее властная, громкая, вечно всем недовольная мама. С которой она только что так жестоко ссорилась. Которой сказала такие страшные слова в последние минуты ее жизни. Светлана закрыла лицо руками и завыла, глухо, страшно, как раненый зверь.
Похороны были тяжелыми. Пришло много материных знакомых — бывших сослуживцев, соседок по тому самому райцентру, откуда она приехала. Все качали головами, вздыхали, говорили, какая была замечательная женщина, Тамара Геннадьевна, строгая, но справедливая. Светлана кивала, принимала соболезнования, чувствуя себя живым мертвецом. Лера стояла рядом, бледная, молчаливая, и ни разу не взглянула на мать. В ее глазах застыл ужас смешанный с непониманием.
Через несколько дней, когда первая острая боль немного утихла, Светлана с Лерой поехали в квартиру матери, чтобы привести там все в порядок. Нужно было разобрать вещи, решить, что делать с жильем.
Квартира встретила их абсолютной тишиной. Старенький ковер на стене, полированный сервант с хрусталем, который мать так любила протирать, стопки газет на антресолях. Все было пронизано ее присутствием.
Светлана медленно ходила по комнатам, трогая вещи. Лера молча сидела на кухне, пила воду и смотрела в окно.
В материнском шкафу, среди стопок идеально выглаженного белья, Светлана наткнулась на старую, потрепанную тетрадь в коленкоровой обложке. Это был дневник. Она узнала почерк матери — круглый, старательный, с нажимом.
Светлана присела на край кровати и открыла первую страницу. Датированы записи были серединой семидесятых. Маме тогда было лет двадцать.
«Сегодня опять ссорились с мамой. Она запретила мне встречаться с К. Говорит, что он никто, из простой семьи, и будущего у него нет. А я... я люблю его. Когда я с ним, мне кажется, что я лечу. Он играет на гитаре, читает мне стихи... Мама говорит, что это баловство. Надо думать о престиже, о профессии. Она уже присмотрела мне жениха — В. из соседнего подъезда. Говорит, молодой ученый, подающий надежды. А мне он кажется скучным и высокомерным. Но маму не переспорить. У нее сердце хватает, когда я спорю...»
Сердце Светланы пропустило удар. К. — это, наверное, Константин? Мать никогда не упоминала никакого Константина. А В. — это Володя, ее отец. Владимир Петрович, профессор, который бросил их, когда Света была маленькой.
Она перелистнула несколько страниц.
«Я сдалась. Свадьба через месяц. Мама сияет. А я чувствую себя так, будто меня заживо закапывают в землю. К. вчера я сказала, что все кончено. Он смотрел на меня такими глазами... Не могу об этом писать. Надеюсь, В. окажется хорошим человеком. Мама говорит, любовь придет со временем. Главное — уважение и достаток...»
Дальше записи стали реже, более сухими. Родилась Света. Муж много работал, стал профессором, но дома его почти не было. А потом появилась «она» — аспирантка.
«В. ушел. Сказал, что встретил настоящую любовь. А я? Я всю жизнь делала то, что велела мама. Вышла за того, за кого она сказала. Родила, когда она велела. И вот я одна. С маленькой Светой на руках. И знаю, что К. женат. Я видела его в городе. Он смотрел на меня издалека, но не подошел. Я могла бы быть с ним. Быть счастливой. Если бы послушалась своего сердца, а не мамы. Но теперь поздно. Очень поздно...»
Последние записи были совсем старушечьими, про здоровье, про Свету, про Лерочку. Но смысл был ясен. Ее мать, такая сильная и несгибаемая Тамара Геннадьевна, всю жизнь была сломленной женщиной. Она так и не простила себя за то, что предала свою любовь. И всю свою нерастраченную нежность, всю свою боль и разочарование она конвертировала в железную волю и стремление контролировать жизнь дочери и внучки. Чтобы они не наделали ее ошибок. Чтобы жили «правильно». А в итоге — сделала их несчастными.
Светлана закрыла дневник. Руки ее дрожали. Пелена спала с глаз. Она вдруг ясно, до рези в глазах, увидела эту линию: прабабка, которая командовала бабкой, бабка, которая сломала ее, мать, и она сама, которая сейчас ломает Леру. Бесконечный, замкнутый круг боли, передающийся по наследству.
Она вышла на кухню. Лера все так же сидела у окна, обхватив себя руками.
— Лера, — тихо позвала Светлана. Голос ее охрип.
Лера повернулась. В ее взгляде были только усталость и пустота.
— Что?
Светлана подошла и села напротив. Положила перед собой дневник, но не открыла его.
— Я прочла дневник бабушки, — начала она. — Там... там много всего. О том, как ее мама заставила ее выйти замуж за деда, хотя она любила другого. И она всю жизнь жалела об этом. Всю жизнь была несчастна.
Лера молчала, но в глазах ее мелькнул слабый интерес.
— Знаешь, почему она была такой? Почему она вечно всеми командовала? — продолжила Светлана. — Потому что ее саму сломали. И она не знала другого способа любить, кроме как контролировать. Она боялась, что мы наделаем ошибок, и хотела уберечь. Только не понимала, что этим и делает нас несчастными.
— Ты тоже так делаешь, — тихо сказала Лера.
— Да, — кивнула Светлана, и слезы покатились по ее щекам. Она их не вытирала. — Я тоже. Я копировала ее, сама не замечая. Я кричала на тебя, потому что уставала и не знала, как иначе. Я хотела для тебя «правильной» жизни, как меня учили. Я боялась, что ты ошибешься. Но я не имею права. Твоя жизнь — твоя.
Лера смотрела на мать с недоверием.
— Ты поэтому переобуваешься? — спросила она с горечью. — Потому что бабушка умерла? Потому что тебе стало стыдно перед ней?
— Нет, — твердо сказала Светлана. — Не поэтому. Я поняла, что этот круг надо разорвать. Что если я сейчас не остановлюсь, ты будешь точно такой же со своей дочерью. Или возненавидишь меня навсегда и уедешь, и я тебя потеряю. Я не хочу тебя терять, Лера. Я хочу... я хочу, чтобы у нас все было по-другому.
Она замолчала, потому что голос сорвался. Лера сидела неподвижно. Потом вдруг ее лицо сморщилось, и она тоже заплакала — первый раз с момента смерти бабушки. Она вскочила и подошла к матери. Светлана обняла ее, прижала к себе, и они плакали вместе, сидя на старой бабушкиной кухне. Плакали о бабушке, о несбывшихся мечтах, о потерянных годах, о ссорах и обидах. И в этих слезах смывалась старая боль и рождалось что-то новое, хрупкое и чистое.
— Мам, — всхлипнула Лера, уткнувшись носом в материнское плечо. — Мамочка, прости меня. Я не хотела... я не хотела, чтобы так вышло.
— Это ты меня прости, дочка. За все прости, — шептала Светлана, гладя ее по спине. — Глупая я была. Самая глупая мать на свете.
Они просидели так долго. Потом Светлана отстранилась, вытерла слезы Леры ладонью и посмотрела ей в глаза.
— Лера, — сказала она твердо. — Я хочу, чтобы ты знала. Я не буду тебе ничего запрещать. Ты хочешь быть дизайнером? Будь им. Самым лучшим дизайнером. Мы найдем тебе курсы, репетиторов по рисованию, все, что нужно. Хочешь уехать учиться в другой город? Я не буду держать. Я буду скучать, но... это твой путь. Только... можно я буду иногда приезжать к тебе в гости? Или ты ко мне?
Лера улыбнулась сквозь слезы. Это была первая искренняя улыбка за долгое время.
— Можно, мам. Можно.
— И еще одно, — добавила Светлана. — Знаешь, я ведь все эти годы мечтала о театре. А теперь, наверное, уже поздно. Но я думаю... может, мне записаться в театральную студию для взрослых? Есть же такие? Как думаешь, не буду я там старой клушей смотреться?
— Мам, ты что! — глаза Леры загорелись. — Ты пойдешь? Правда? Это же здорово! Ты всегда так красиво читала стихи, я помню! Обязательно иди! Я тебе костюмы буду придумывать! Представляешь?
И впервые за долгие годы на кухне, где еще витал дух строгой Тамары Геннадьевны, зазвучал счастливый, освобождающий смех двух женщин — матери и дочери, которые только начали узнавать друг друга заново. Круг разорвался. Впереди была новая, своя, написанная не по чужой указке жизнь…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.