Как-то вечером задумался я о жизни. О смысле её, о добре и зле. Обычно я об этом не думаю, потому что если начать думать, то можно и не заметить, как и пить начнёшь. В тот вечер я был трезв, шёл снег, и на душе было смутно.
Вспомнил свою молодость. Вспыльчивый я был, не дай бог. Слова поперёк не скажи, мог наорать на человека из-за ерунды. Особенно доставалось родным, близким знакомым, соседям по даче. С двоюродным братом, с которым мы росли в одном дворе, разругался в пух и прах из-за дурацкого магнитофона. Назвал его жлобом и другими погаными словами, а он меня — хамом и тоже в выражениях не стеснялся. Лет десять не виделись, наверное.
И так мне тоскливо стало от этих воспоминаний. Лежу на диване, смотрю в потолок, а там трещина. И кажется мне, что трещина эта — как моя жизнь, вся в разломах и неправде. Решил я твёрдо: надо меняться. Надо быть добрее к людям, мягче. И так захотелось у кого-нибудь прощения попросить! Прямо физически захотелось. Чтоб на душе отлегло.
Думал, у кого бы? Хоть список составляй. Ну раз про брата вспомнил, решил написать ему. Всё-таки родная кровь, хоть и терпеть не могли друг друга. Составил письмо душевное. Мол, прости меня, Игорёха, за всё. Был, мол, я тогда дураком, молодым и глупым. Не держи зла, если можешь. Живи долго и счастливо. Написал, отправил по электронке и с чистой совестью лёг спать. Даже снег за окном уже не казался таким унылым.
Дня через три звонит телефон. Звонит он как-то нервно, надрывно. Снимаю трубку.
- Алё?
- Ты? - голос брата, но какой-то странный, напряжённый.
- Я,- говорю.
- Ты чего это письмо написал? - спрашивает он без всякого предисловия.
- Ну, я,- говорю. - Решил вот... извиниться. За старое.
Тишина в трубке. Потом он говорит, медленно так, с подозрением:
- Слушай, ты чего? Ты не заболел? У тебя там чего-то серьёзное?
- Да нет,- говорю. - Здоров я. Просто задумался о жизни.
- О жизни? - переспросил он. - А чего о ней думать? Ты мне прямо скажи, может, случилось что? Деньги нужны?
- Не нужны мне деньги, Игорь. Всё нормально.
- Не может быть нормально,- убеждённо заявил брат. - Ты десять лет молчал, как рыба об лёд, и вдруг - «прости». Так не бывает. Ты, может, в секту какую попал? Или того...? Перед этим прощаются часто.
Я аж поперхнулся от такой логики.
- Да с чего ты взял? Никуда я не собираюсь. Работаю на том же заводе, живу как всегда.
- Не верю,- отрезал Игорь. - Колись давай. Может, ты кому-то должен и прикрыться мной хочешь? Или наследство оформить надумал?
Полчаса я его убеждал, что ни болен, ни должен, не еду никуда и в секту не вступал. Что просто захотелось мира и добра. Он вроде бы успокоился, попрощался. Я трубку повесил, выдохнул.
Только прилёг - снова звонок. Тётя Полина, наша с ним общая родственница, которая живёт в соседнем городе. Плачет в трубку:
- Милый, голубчик, что случилось-то? Игорь звонил, говорит, ты с жизнью прощаешься! Может, тебе операция нужна? Мы соберём, ты не молчи!
Я чуть не застонал.
- Тётя Поля, нет у меня никакой операции. Жив и здоров.
- А зачем тогда извинялся? - допытывалась она. - Люди просто так не извиняются. Это плохая примета. Ты уж лучше молчи, если всё хорошо.
Потом звонила его жена, потом какая-то наша общая знакомая из детства, которую я лет пятнадцать не видел. Весь вечер телефон разрывался. Все спрашивали одно и то же: не помираю ли я, не сошёл ли с ума и не влип ли в историю.
И подумал я, а может, прав был кто-то из великих, сказавший, что добро должно быть хотя бы тихим? Да таким тихим, чтобы никого не пугать. Потому что, если ты вдруг решишь стать хорошим, окружающие почему-то сразу решают, что ты собрался помирать. А жить как-то надо. Так лучше уж быть обычным, но живым, чем святым, но покойником в глазах родственников.
Снег за окном всё шёл. Я налил себе бокал вина, выпил и лёг спать. О смысле жизни я больше не думал.