Скромная учительница обнаружила брошенного младенца в подъезде. Она усыновила его и вырастила как родного. А едва появилась его биологическая мать-миллионерша, семнадцатилетний подросток сказал на суде такое, от чего замерли все соседи, а приёмная мать вздрогнула.
Глава 1
— Господи, что это? Ребёнок плачет.
Марина замерла на лестничной клетке между четвёртым и пятым этажом. Слух не обманывал: откуда-то сверху доносился слабый, но отчётливый детский плач.
Пальцы судорожно сжали потёртую ручку сумки со школьными тетрадями. После шести уроков русского в восьмых классах и двух часов дополнительных занятий голова гудела, ноги гудели, да и весь промёрзший пятиэтажный дом, казалось, гудел от январской стужи.
— Может, телевизор у кого? — прошептала она, делая ещё шаг вверх.
Но чем выше поднималась, тем отчётливее становился звук. Дрожащий, жалобный, похожий на писк котёнка, но человеческий.
Пятый этаж. Плач доносился из-за мусоропровода. Марина сглотнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Обогнула жестяной короб и увидела свёрток.
Обычное старое одеяло в цветочек — какие были почти в каждой советской квартире. А в нём ребёнок.
Ребёнок — Выдохнула она, опускаясь на корточки. — Настоящий ребёнок.
Крошечное красное личико, сморщенное от плача, полузакрытые глазки, прозрачные реснички, слипшиеся от слёз. Совсем новорождённый.
Марина осторожно коснулась щеки младенца. Холодная. Одеяло едва прикрывало тельце, а рядом белел сложенный вчетверо тетрадный листок. Ледяными пальцами она развернула записку: «Не могу растить. Простите». Три слова, написанные неровным почерком. Ни подписи, ни объяснений.
— Как же так? — прошептала Марина оглядываясь по сторонам. — Как же так-то?
Пустая лестничная клетка не ответила. Только с улицы доносился вой ветра да из квартиры напротив — приглушённый звук телевизора, где шла «Моя прекрасная няня».
Марина сняла шарф, укутала малыша поверх одеяла и прижала к себе. Кроха захныкал сильнее, будто почувствовав тепло и возможность выразить весь свой протест против холода и одиночества.
— Ну-ну, тише! — машинально зашептала она, покачивая свёрток. — Тише, маленький, всё хорошо.
В этот момент дверь квартиры напротив приоткрылась, и в щель выглянула седая голова в бигудях.
— Мариночка, это ты тут шуршишь? — спросила соседка, а потом охнула, разглядев, что молодая учительница держит на руках. — Мать честная, ребёночек!
— Вера Ивановна, вот... — только и смогла выдавить Марина, протягивая соседке записку.
Старушка нацепила очки, прочитала и всплеснула руками:
— В милицию надо, Мариночка, звонить надо! Это же ужас какой! В такой мороз!
— Да-да, конечно, — кивнула Марина, но с места не сдвинулась.
Она смотрела на красное личико в обрамлении шарфа, и что-то странное творилось с её сердцем. Оно будто растягивалось, увеличивалось, и внутри зарождалось что-то такое горячее, что перехватывало дыхание.
— Пойдём ко мне, — засуетилась Вера Ивановна. — Грелку поставлю, чаю заварю, а ты звони давай в милицию, звони.
В тесной кухоньке Веры Ивановны пахло пирожками и валерьянкой. Старушка хлопотала вокруг, то чайник ставила, то тряпочки тёплые искала. А Марина сидела у стола, прижав к груди притихшего малыша, и никак не могла заставить себя снять трубку старенького телефона.
— Мариночка, что будешь делать? — наконец спросила соседка, ставя перед ней кружку крепкого чая. — В детдом отдашь?
Марина вздрогнула, словно от удара током. Детдом. Перед глазами мелькнули картинки из детского дома, где школа проводила благотворительные концерты: облупленные стены, продавленные кровати, дети с одинаковыми стрижками и потухшими глазами, воспитательницы, уставшие от хронического недосыпа и мизерных зарплат.
— Как я могу его отдать? — вырвалось у неё. — Он же совсем один на свете!
— Мариночка милая, — вздохнула Вера Ивановна. — Ты о чём? Это не котёнок подобранный. Это человек. Как ты его растить будешь? У тебя же ничегошеньки нет. Ни мужа, ни денег толком. В однушке служебной живёшь, на зарплату учительскую.
Но Марина уже не слушала. Она осторожно отогнула край одеяла, разглядывая крошечные пальчики, сжатые в кулачок. Малыш приоткрыл глаза — тёмные, влажные, бессмысленные, как у всех новорождённых. Но Марине показалось, что он смотрит прямо ей в душу.
— Я справлюсь, — сказала она, сама не веря своим словам. — Как-нибудь справлюсь.
— Ты что же, усыновить его хочешь? — ахнула соседка. — В уме ли ты, девка? Тебе самой двадцать семь, не замужем. Живёшь на птичьих правах.
— А кто его возьмёт? — горячо зашептала Марина, будто боялась, что младенец услышит и обидится. — Посмотрите на него — крошечный совсем. Кому он нужен? Никому. А мне... мне нужен.
Последние слова она произнесла так тихо, что старушка не расслышала. А может, сделала вид, что не расслышала. Поджала губы, покачала головой, но спорить не стала. Налила себе чаю и хмуро уставилась в кружку.
— И что думаешь делать? Документы оформлять?
— Не знаю как, но оформлю.
Было два часа ночи, когда Марина наконец добралась до своей комнаты в коммуналке. Промёрзшие стены, облупившиеся обои, железная кровать с продавленной сеткой и единственное богатство — книжная полка, забитая классикой.
Надо было возвращаться раньше, но они с Верой Ивановной до последнего ждали участкового. Когда он явился — помятый, усталый, пахнущий «Примой», — то только покрутил пальцем у виска:
— Ты понимаешь, что берёшь, учителка? Это же срок тебе вышел — восемнадцать лет без вылазных, работа на дому.
Он говорил что-то ещё про экспертизы, про то, что мать могут найти, про «подумай хорошенько, девка». Но Марина сжимала губы и мотала головой.
Малыш за это время проснулся, раскричался, и пришлось бежать в круглосуточную аптеку за смесью и бутылочкой. Теперь она сидела на краю кровати, держа бутылочку у жадно сосущих губ младенца и думала: «Боже, что я делаю? Что я творю?»
В тишине комнаты тикали ходики, купленные ещё мамой. За стенкой похрапывал сосед дядя Толя — слесарь из ЖЭКа, пьющий, но безобидный. Завтра в школу к первому уроку, а у неё на руках новорождённый.
— Не плачь, малыш, — прошептала Марина, когда кроха снова захныкал. — Мама тебя не бросит.
«Мама». От этого слова в груди что-то оборвалось и заныло. Она, Марина Сергеевна Волкова, двадцать семь лет от роду, не замужем... Мама? С ума сойти можно.
— Я тебе буду и мамой, и папой, и всем на свете, — пообещала она, сама не зная кому: себе или малышу.
Младенец затих, смо́ренный теплом и молоком. Крошечные реснички подрагивали во сне. Марина осторожно положила его рядом с собой на кровать, обложив подушками, чтобы не скатился. И всю ночь не спала — боялась пошевелиться, боялась, что он перестанет дышать, боялась, что проснётся и не обнаружит его рядом, что всё это приснилось. А ещё — что придёт его настоящая мать и заберёт, или заявятся органы опеки и отнимут.
Глава 2
С рассветом малыш проснулся и заплакал. Пришлось снова кормить, а потом менять свёрнутое полотенце, которое она приспособила вместо подгузника. Замотала его в своё байковое одеяло, а то, в котором нашла, решила выстирать.
В восемь утра позвонила в школу:
— Елена Васильевна, я приболела? Да, внезапно. Нет, не смогу сегодня. Замените, пожалуйста.
И весь день до самого вечера она то кормила, то укачивала, то просто смотрела на это крошечное существо, свалившееся на неё из ниоткуда.
Вечером заглянула Вера Ивановна. Принесла детское одеяльце и распашонки, сохранившиеся от внуков, и пузырёк валерьянки.
— Держи, Мариша, тебе пригодится.
— Вера Ивановна, — вдруг сказала Марина, прижимая к себе спящего младенца. — А он ведь ничей. Понимаете? Брошенный. Ничей.
— Твой он теперь, Мариночка, — тихо сказала старушка, вытирая слезу уголком платка. — Твой. Раз уж взялась.
Следующие дни слились для Марины в один бесконечный день без сна и отдыха. Первый визит в милицию — оформление документов о находке, заявление в опеку, детская поликлиника, анализы, прививки. Направили в отдел социальной защиты, потом в ЗАГС.
— Давайте-ка быстрее определяйтесь с именем, мамаша, — сказала немолодая усталая тётка в окошке ЗАГСа. — У меня очередь.
Марина растерялась. Имя? Она же даже не думала.
— Артём! — вдруг выпалила она. — Артёмом назову.
— Почему Артём-то? — спросила потом Вера Ивановна, когда они разглядывали новенькое свидетельство о рождении: «Волков Артём Дмитриевич».
— Артём значит «здоровый», «сильный», — улыбнулась Марина. — Чтобы рос крепким.
— А Дмитриевич почему?
Марина пожала плечами:
— Мой папа — Сергей, брата нет. А Дмитрий — это имя нашего директора школы. Он меня на работу взял после института, хороший человек. Вот и придумала.
Документы оформили, но сложности только начинались. С работы пришлось уйти, но, к счастью, директор школы, тот самый Дмитрий Алексеевич, вошёл в положение:
— Марина Сергеевна, вы ценный кадр. Так что, как только сможете, возвращайтесь. А пока давайте так: я вам часы во внеурочной деятельности выделю. Будете на дому заниматься с отстающими. Немного, но всё-таки копейка.
Глава 3
В детском отделе социальной защиты помогли оформить пособие на ребёнка. Смешные деньги, конечно, но в сочетании с частными уроками и скудными сбережениями можно было продержаться первое время.
Труднее всего оказалось с бытом. Марина и представить не могла, как много всего нужно младенцу. Пелёнки, распашонки, ползунки, чепчики, бутылочки, соски, погремушки, присыпки, мази. Хорошо, что соседка Вера Ивановна притащила коробку с детскими вещами, оставшимися от внуков, а женщины с работы, узнав о её внезапном материнстве, собрали кто что мог.
Жить с неожиданно появившимся новорождённым оказалось тем ещё испытанием. Соседи косились, шептались за спиной: «Нагуляла, небось, а теперь прикидывается, будто нашла». Но в глаза никто ничего не говорил, и Марина была благодарна хотя бы за это.
Ночами она не спала — укачивала, кормила, меняла пелёнки. Днём, едва Артёмка засыпал, хваталась за тетради учеников, которых стала подтягивать на дому. Засыпала за столом и просыпалась от детского плача.
И удивительное дело: с каждым днём, с каждой бессонной ночью, с каждой выстиранной пелёнкой это крошечное существо становилось всё роднее. Его она видела, открывая глаза по утрам, о нём думала, засыпая на несколько минут между кормлениями. Его улыбка — пока ещё рефлекторная, неосознанная — заставляла её сердце замирать, а потом колотиться как сумасшедшее.
Глава 4
Стояла весна 2007-го. Страна жила своей жизнью, выбирала депутатов в Думу, обсуждала рост цен на нефть и предстоящую Олимпиаду в Сочи. А в маленькой комнатке коммунальной квартиры Марина Волкова, недавно ставшая мамой, качала на руках четырёхмесячного сына и шептала:
— Смотри-ка, малыш, как красиво за окном. Весна пришла. Первая твоя весна.
Артёмка гукал и таращил глазёнки на солнечных зайчиков, пляшущих по потолку. А Марина думала, как глупо она раньше жаловалась на усталость и нехватку денег. Теперь она не просто уставала — она валилась с ног. Не просто экономила — отказывала себе во всём, кроме самого необходимого. Но впервые в жизни у неё было настоящее счастье: тёплое, пахнущее молоком, улыбающееся беззубым ртом.
— Неважно, чья кровь течёт в жилах, важно, чьё сердце любит, — прошептала она, целуя пухлую щёчку сына.
И в этот момент Артёмка вдруг отчётливо произнёс:
— Мама!
У Марины перехватило дыхание. Она уставилась на сына, не веря своим ушам.
— Что ты сказал, малыш?
— Мама, — повторил Артёмка, глядя прямо ей в глаза, и засмеялся.
Марина прижала его к себе, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Слёзы счастья, которые она не могла и не хотела сдерживать.
— Да, малыш! — прошептала она, целуя тёплую макушку. — Я твоя мама. Твоя мама навсегда.
Глава 5
Пальцы Марины вновь соскользнули с иголки. Часы на кухне отсчитывали третий час ночи. Лампа, прикрытая газетой, бросала тусклый свет на детские брючки, которые она подшивала. В соседней комнате посапывал трёхлетний Артёмка.
Марина потёрла воспалённые глаза и машинально размяла занемевшую спину. Завтра с утра четыре урока в школе, вечером две частные ученицы, а сейчас — заказ от соседки перешить детские вещи. Жизнь превратилась в бесконечную погоню за заработком. Детский сад, продукты, одежда, игрушки — всё требовало денег. Зарплата учительницы таяла, едва коснувшись ладони.
К счастью, за эти годы она переехала из коммуналки в крошечную однокомнатную квартиру — наследство от дальней тётки. Старые обои, скрипучий паркет, но своя крыша над головой.
Марина осторожно сложила подшитые брючки и погасила свет. Прокралась в комнату, прилегла рядом с сыном. Артёмка что-то пробормотал во сне и повернулся, уткнувшись носом ей в плечо. От этого прикосновения усталость как рукой сняло. Она провела ладонью по мягким волосам мальчика и улыбнулась в темноту.
Глава 6
— Марина Сергеевна, разрешите проводить вас до дома.
Анатолий Петрович, учитель физики, стоял у школьного выхода с букетом полевых цветов. Добродушный, лысеющий, с мягкой улыбкой в уголках глаз. Уже месяц он оказывал ей знаки внимания: то портфель донесёт, то чаем угостит в учительской.
— Спасибо, Анатолий Петрович, но я спешу. — Марина крепче прижала к себе стопку тетрадей. — Артёмку нужно из сада забрать.
— Я с вами! — воодушевился физик. — Давно хотел с вашим сынишкой познакомиться.
По дороге он говорил о последней педагогической конференции, о новом директоре школы, о том, как его девятый класс сдал контрольную. Марина слушала вполуха, прикидывая, успеет ли заскочить в магазин за молоком.
У детского сада Анатолий Петрович вдруг замолчал, нервно поправил очки и выпалил:
— Марина Сергеевна, выходите за меня замуж.
Она замерла с занесённой для звонка рукой.
— Простите?
— Замуж, — повторил он, краснея. — Я уже шесть лет вдовец, Костя, сын мой, вырос. А вы одна с ребёнком... Не подумайте, я не из жалости. Я к вам давно чувство имею.
Артёмка выбежал из группы, увидел маму и бросился к ней с разбега:
— Мамочка, я динозавра из пластилина слепил!
Марина подхватила пятилетнего сынишку на руки, крепко прижала к себе, вдыхая запах детского шампуня и пластилина.
— Кто это? — громко спросил Артём, заметив незнакомого дядю с цветами.
— Это мой коллега, — ответила Марина. — Анатолий Петрович.
Вечером, уложив сына спать, она позвонила физику:
— Анатолий Петрович, простите, но я не могу. У меня есть сын, мне больше никого не нужно.
— Но я буду любить его как родного! — горячо зашептал он в трубку.
— Дело не в этом, — тихо сказала Марина. — Просто я не готова.
Положив трубку, она долго сидела на кухне, глядя в темнеющее за окном небо. Анатолий Петрович был хорошим человеком, надёжным. С ним было бы легче, спокойнее. Но мысль о том, что в доме появится кто-то третий, вызывала странное чувство тревоги. Их мир с Артёмкой был хрупким, выстроенным на двоих, и впустить туда кого-то ещё она была пока не готова.
В шесть лет Артём серьёзно заболел. Началось с обычной простуды, а закончилось двусторонней пневмонией. Марина метнулась к шкафу, где хранились неприкосновенные сбережения — деньги, отложенные на зимнее пальто и сапоги.
Больничный коридор, запах хлорки, капельницы, ингаляции. Артём лежал бледный, с заострившимися чертами лица и дышал с присвистом. По ночам у него поднималась температура, и Марина не отходила от кровати ни на шаг, меняя холодные компрессы, шепча молитвы, которые помнила с детства.
— Мариш, ты бы домой поехала, отдохнула, — уговаривала медсестра Нина, с которой они быстро сдружились. — Вторые сутки на ногах. Свалишься ведь.
— Не могу, — качала головой Марина. — Вдруг проснётся, а меня нет. Испугается.
Когда кризис миновал, врач покачал головой:
— Лёгкие слабые у мальчика. Нужен санаторий, море, солнце.
Марина кивнула, хотя уже мысленно подсчитывала, сколько дополнительных уроков придётся взять и сколько ночей просидеть за шитьём, чтобы накопить на путёвку.
— Я справлюсь, — прошептала она, глядя, как Артём, уже пошедший на поправку, увлечённо рисует цветными карандашами, которые она принесла ему в больницу.
— Мамочка, смотри, это ты!
Пятилетний Артём протянул ей лист бумаги. Марина взяла рисунок и замерла. На ярко-жёлтом фоне была изображена женщина с непропорционально большими глазами и длинными руками. Вокруг головы — что-то вроде нимба, а внизу крупными печатными буквами выведено: «Моя мама самая красивая».
— Ты меня такой красивой нарисовал? — прошептала она, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
— Ты и есть самая красивая, — серьёзно ответил Артём. — И самая добрая. Я тебя люблю больше всех на свете.
Она прижала сына к себе, пряча в его волосах внезапные слёзы. Господи, и откуда в этом маленьком человечке столько любви и нежности?
Глава 7
— Мариночка, ты бы ногти-то накрасила хоть, — вздыхала Вера Ивановна, заглянувшая их проведать. — А то руки-то всё в мозолях, как у колхозницы. Тебе же только тридцать два, а выглядишь...
Она не договорила, но Марина прекрасно понимала, о чём речь. Потухший взгляд, ранние морщинки вокруг глаз, вечно усталое лицо. Но на маникюр не было ни времени, ни денег.
— Краски новые Артёмке купила, — улыбнулась она. — Смотрите, какие яркие.
Мальчик сидел за столом, увлечённо смешивая на палитре цвета. В свои десять он уже уверенно рисовал пейзажи, лица, животных. Учительница рисования говорила, что у него настоящий талант.
— Хороший парень растёт, — согласилась Вера Ивановна. — А что это он рисует-то?
— Море, — пояснила Марина. — Были прошлым летом в Анапе, в санатории. Всё никак забыть не может.
— А ты-то чего по берегу не гуляла? Всё над книжками сидела?
Марина пожала плечами. Путёвку в санаторий ей выделили как матери-одиночке, но только на Артёма. За себя пришлось доплачивать, и всё равно денег едва хватило. Пока сын плескался в море, она подрабатывала уборщицей в том же санатории, чтобы накопить на обратные билеты.
— Мам, а почему у нас нет фотографий, когда я родился? В роддоме? — спросил однажды Артём.
Они перебирали старый фотоальбом, и мальчик внимательно изучал снимки, где он был уже ползающим карапузом.
Марина замерла. Она боялась этого вопроса. Все десять лет.
— Потеряли при переезде, сынок, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Из коммуналки когда переезжали, коробка с альбомами промокла. Многие фотографии испортились.
Артём задумчиво кивнул, но ей показалось, что он не вполне поверил.
— Странно, что Марина никогда замуж не вышла, — доносилось из-за приоткрытой двери учительской. — Парень-то какой, видный растёт. В неё пошёл — красавец. Неужели никто не позарился?
— Может, характер тяжёлый? Или тайна какая?
— Какие тайны? Обычная одиночка с ребёнком.
— Таких тысяча. Но странно всё же.
Марина застыла в коридоре, крепче прижимая к груди стопку тетрадей, потом распрямила плечи и толкнула дверь:
— Добрый день, коллеги.
Сплетницы замолчали, уткнувшись в чашки с чаем.
Глава 8
Годы летели незаметно. Вот уже Артём заканчивает начальную школу. Вот переходит в среднюю. А вот уже и подростковые прыщи на лице, ломающийся голос, первые серьёзные разговоры.
— Мам, я хочу стать художником, — заявил он в четырнадцать. — Профессиональным.
Марина посмотрела на сына — высокого, худощавого, с открытым взглядом умных глаз. Он уже давно перерос её, но по-прежнему каждый вечер целовал в щёку, прежде чем уйти в свою комнату.
— Это же несерьёзная профессия, — осторожно начала она. — Трудно будет заработать.
— Но ты сама говорила, что нужно заниматься тем, что любишь.
Она вздохнула. Действительно, говорила. Сама всю жизнь выбирала любимую, но малооплачиваемую работу. И вот результат — вечная нехватка денег.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Если это твоё призвание, я поддержу.
Так в их жизни появились художественная школа, выставки, конкурсы. Марина не пропускала ни одного выступления сына, гордо стояла среди других родителей, когда ему вручали очередную грамоту.
— Ваш сын очень талантлив, — говорили ей преподаватели. — Ему нужно поступать в художественный институт.
И она снова считала, прикидывала, экономила. Курсы, книги, краски — всё стоило денег. Она перешла на более дешёвую косметику, отказалась от абонемента в бассейн, перестала покупать новую одежду. Ночами сидела над тетрадями учеников, проверяя контрольные за дополнительную плату.
— Ты совсем себя загонишь, Мариша, — качала головой постаревшая Вера Ивановна, заглядывая к ним в гости. — Вон какие круги под глазами.
— Ничего, это всё временно, — отмахивалась Марина. — Вот поступит в институт, будет стипендия.
— Смотри, на себя-то хоть иногда оглядывайся.
— Я не жертвую ради него, — возражала Марина. — Ты не понимаешь, Вера Ивановна. Он — моя радость, мой смысл жизни. Ради себя и стараюсь.
В пятнадцать Артём увлёкся современным искусством, начал одеваться во всё чёрное, отрастил чёлку, часами зависал в интернете, изучая работы Поллока и Бэнкси.
— Это же мазня какая-то, — недоумевала Марина, разглядывая его новые работы — странные переплетения линий и брызги краски.
— Это абстракционизм, мам, — закатывал глаза Артём. — Выражение эмоций через цвет и форму.
Она старалась понять, вникнуть, поддержать. Записалась на курсы искусствоведения при местном музее, читала книги об авангардистах.
— Ты у меня не художница, а педагог, — смеялся Артём, заставая её за изучением очередного альбома по искусству.
— Учишься, чтобы меня понять?
— Учусь, чтобы не отстать, — улыбалась она в ответ.
В семнадцать он собрался поступать в Москву, в престижный художественный институт.
— Мам, там лучшие преподаватели, — горячо убеждал он. — И возможностей больше.
Она смотрела на взрослого сына и видела того крошечного младенца, которого нашла в подъезде. Каждый день все эти семнадцать лет она боялась, что появится настоящая мать и заберёт его. Каждый день благодарила судьбу, что этого не происходит.
— Москва — дорогой город, — осторожно начала она.
— Я буду подрабатывать, — заверил он. — Рисовать портреты на Арбате или логотипы для сайтов.
Они сидели на кухне их маленькой квартирки, пили чай, строили планы. За окном начинался май 2024-го. До выпускных экзаменов оставалось несколько недель.
— Знаешь, — вдруг сказал Артём, глядя на мать поверх чашки, — иногда я думаю, как бы сложилась твоя жизнь, если бы не я. Ты могла бы...
— Не смей так даже думать, — перебила Марина. — Ты — лучшее, что случилось в моей жизни.
Он улыбнулся смущённо, по-мальчишески.
— Правда, — тихо сказала она, протягивая руку и убирая непослушную прядь с его лба. — Материнское сердце не знает слова «чужой». Ты мой сын, единственный и любимый.
В этот момент в дверь позвонили. Звонок был долгим, настойчивым, неприятным.
— Кто это может быть? — нахмурился Артём. — Поздно уже.
Марина пожала плечами, поднимаясь из-за стола:
— Наверное, соседка за солью. Или Вера Ивановна проведать решила.
Она пошла открывать, не подозревая, что за дверью стоит её прошлое, готовое в одно мгновение разрушить семнадцать лет счастья.
Глава 9
Частная клиника «Мать и дитя» встретила Ингу стерильной белизной, приглушённым светом и запахом дорогого освежителя воздуха. Точно такой же был у неё в машине — «Дыхание Альп» за две тысячи рублей.
Респектабельные пациентки в дизайнерской одежде тихо переговаривались в зоне ожидания, листая глянцевые журналы. Инга машинально поправила золотой браслет на запястье и одёрнула кашемировую блузку.
— Соколова Инга Петровна, — раздался голос из динамика. — Пройдите в кабинет 304.
Она встала, расправив плечи. В свои тридцать девять выглядела на тридцать. Регулярные салонные процедуры, личный тренер и правильное питание давали результаты. Только в последние месяцы что-то надломилось в её облике: появились едва заметные тени под глазами, нервная складка между бровей, которую не скрывал даже ботокс.
— Присаживайтесь, Инга Петровна.
Доктор Ламова указала на кресло и сняла очки. Этот жест Инга уже знала. Плохие новости.
— У меня результаты ваших последних анализов.
— Ну что там? — Инга постаралась, чтобы голос звучал беззаботно. — Опять гормоны шалят?
Доктор выдержала паузу, разглядывая бумаги перед собой, будто видела их впервые. Но Инга знала: всё она уже изучила, просто оттягивает момент.
— Инга Петровна, я должна сказать вам... — Ламова подняла глаза. — Детей у вас больше не будет.
Мир вокруг на секунду потерял чёткость. Инга смотрела на идеально накрашенные губы врача, на безупречную причёску, на дорогую ручку «Паркер» в её руках — и не могла вдохнуть.
— Это окончательно? — прошептала она.
— Боюсь, что да. Последние попытки ЭКО тоже не дали результатов. У вас сформировались спайки в маточных трубах. Вероятно, последствия... — Доктор замялась, — вашего образа жизни в молодости.
Инга отвела взгляд. Наркотики. Врач не произносила это слово, но оно висело в воздухе. Те проклятые годы, когда она, двадцатилетняя дурочка, сбежавшая из провинции покорять столицу, подсела на героин. Годы, вычеркнутые из памяти, или, по крайней мере, она очень старалась их вычеркнуть.
— А суррогатное материнство? — спросила Инга, цепляясь за последнюю соломинку.
— С вашим диагнозом даже при суррогатном материнстве шансы минимальны, — вздохнула доктор. — Яйцеклетки плохого качества. Возможно, стоит подумать об усыновлении.
Дальше Инга уже не слушала. Усыновление.
Ей нужен был свой ребёнок, кровный, от плоти. Ради этого она вышла за него — богатого, влиятельного, на восемнадцать лет старше. Ради этого терпела его командный тон, ночные звонки от деловых партнёров, скучные корпоративы. Ради ребёнка, который должен был стать наследником его бизнес-империи.
Она вышла из клиники, не попрощавшись, села в белоснежный «Лексус», припаркованный под знаком «Остановка запрещена», и замерла, вцепившись в руль. По щекам текли слёзы, размазывая тушь.
Инга смотрела на проносящиеся мимо машины, на спешащих куда-то людей и вдруг из глубин памяти всплыло воспоминание: больничная палата, запах хлорки, медсестра с жёстким, осуждающим взглядом. «Что с ребёнком делать будем?»
Глава 10
— Детка, ну что случилось?
Григорий Соколов отложил планшет с биржевыми сводками и внимательно посмотрел на жену. Инга сидела на краю их огромной кровати, всё ещё в уличной одежде: пустой взгляд, опущенные плечи. Он не видел её такой с тех пор, как они вернулись из Швейцарии после второй неудачной попытки ЭКО.
— Врач сказала, что детей больше не будет, — тихо произнесла Инга, глядя в одну точку. — Никогда.
Григорий тяжело вздохнул. Он знал, что к этому идёт. В свои пятьдесят он мечтал о наследнике. Не для того он строил империю, чтобы после его смерти всё досталось дальним родственникам или партнёрам по бизнесу.
— Мы что-нибудь придумаем, — сказал он, подсаживаясь к жене и обнимая её за плечи. — Может, усыновим мальчика?
— Гриша, — вдруг прошептала Инга, поднимая на него заплаканные глаза. — Я же родила когда-то мальчика... Может, найти его?
Григорий замер. Он знал эту историю — один из скелетов в шкафу его жены. В двадцать один год, на пике наркотической зависимости, она родила ребёнка и оставила его в подъезде какого-то дома. Поступок, о котором она вспоминала только в самые тяжёлые моменты, когда напивалась до беспамятства.
— Ты даже не знаешь, жив ли он, — осторожно сказал Григорий.
— А если жив? — В глазах Инги вспыхнула смесь надежды и расчёта. — Если его хорошие люди подобрали, ему сейчас должно быть семнадцать, почти восемнадцать. Он уже взрослый. Гриша, он может стать наследником твоего состояния, продолжателем рода.
— Ты даже не помнишь, в каком подъезде его оставила, — покачал головой Григорий.
— Помню, — горячо возразила Инга. — Это был дом на Ленинградском проспекте, восемь. Я тогда у подруги жила. Бывшей подруги. И дата у меня записана — десятое января 2007-го.
Григорий внимательно посмотрел на жену. За одиннадцать лет брака он впервые видел в её глазах такую решимость.
— Я найму частного детектива, — наконец сказал он. — Профессионала. Посмотрим, что можно сделать.
Инга порывисто обняла его:
— Спасибо, Гриша. Я знала, что ты поможешь. Мы найдём нашего мальчика. Я уверена.
Григорий обнял жену в ответ, но что-то тревожное шевельнулось в его душе. «Нашего мальчика». Но ведь мальчик не его. Он даже не знал, кто был отец. Инга никогда не говорила.
Глава 11
— Нашли его, — лаконично сообщил Сергей Демидов, частный детектив с двадцатилетним стажем.
Он положил на стол перед супругами Соколовыми тонкую папку. Инга схватила её дрожащими руками, но открыть не решалась.
— Это точно он? — спросил Григорий, барабаня пальцами по столу.
— На девяносто девять процентов, — кивнул детектив. — Дата и место совпадают. У матери не было своих детей. Она нашла его в том самом подъезде, оформила на себя через опеку. Всё законно, но... — он развёл руками, — можно оспорить.
Инга наконец открыла папку. Первое, что она увидела, — фотография светловолосого юноши с мольбертом. Высокий, худощавый, с тонкими чертами лица. Глаза — её глаза, тот же разрез, та же форма, и нос точь-в-точь, как у её отца.
— Это он, — прошептала она, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Мой мальчик.
— Волков Артём Дмитриевич, — продолжил Демидов. — Учится в выпускном классе, готовится к поступлению в художественный институт. Очень талантливый парень, побеждал в областных конкурсах. Есть публикации в журналах об искусстве.
— Художник, — Инга посмотрела на мужа. — У меня дед был художником, помнишь? Я тебе рассказывала.
Григорий кивнул, изучая бумаги.
— А мать кто?
— Волкова Марина Сергеевна, учительница русского языка и литературы. Одинокая, никогда не была замужем. По всем документам она биологическая мать, но... — детектив указал на даты в медицинской карте, — видите, Артём родился в январе 2007-го, а буквально за месяц до этого Волкова проходила обследование перед операцией по удалению аппендицита. Никаких признаков беременности.
— Либо чудо, либо... — начал Григорий.
— Либо он не её, — закончил детектив.
— А что ещё? — нетерпеливо спросила Инга. — Что-нибудь особенное? Приметы?
— Есть родинка на левом плече, — кивнул детектив. — В форме полумесяца.
Инга побледнела:
— У меня точно такая же. И у моего отца была.
Григорий переглянулся с детективом.
— Адрес есть?
— Конечно. Живут они скромно, в однушке. Вот. — Демидов протянул лист бумаги с адресом. — Школа, художественная студия — всё там указано.
Инга вскочила:
— Поехали прямо сейчас!
— Инга, подожди. — Григорий удержал её за руку. — Надо всё обдумать. Нельзя просто так врываться в чужую жизнь.
— Чужую? — Она резко обернулась. — Это мой сын, Гриша! Моя кровь. Я его родила
— И бросила, — тихо сказал Григорий.
Инга замерла, будто её ударили, потом медленно опустилась на стул.
— Я была больна, — прошептала она. — Ты же знаешь, я не соображала, что делаю. И теперь хочу всё исправить.
— Думаешь, это так просто?
— Нет, — она покачала головой. — Но я должна попытаться. Должна хотя бы увидеть его, поговорить с ним. Он мой единственный сын, Гриша. Единственный, кто у меня будет.
Григорий вздохнул. Он знал этот взгляд: когда Инга что-то решала, её невозможно было переубедить.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Но давай сначала проконсультируемся с юристами, узнаем, как лучше действовать.
Глава 12
Марина проверяла сочинение одиннадцатиклассников, когда в дверь позвонили. Три коротких звонка, один длинный. Артём всегда так звонил, когда забывал ключи.
— Сейчас, сейчас! — крикнула она, откладывая ручку. — Опять ключи забыл, балбес.
Но за дверью стояла не знакомая долговязая фигура сына, а незнакомая женщина лет сорока. Высокая, стройная, в дорогом брючном костюме песочного цвета. Волосы собраны в элегантный пучок, безупречный макияж, в ушах поблёскивали бриллиантовые серьги.
— Волкова Марина Сергеевна? — Голос у женщины был низкий, с лёгкой хрипотцой.
— Да, — растерянно ответила Марина, машинально поправляя домашнюю футболку. — А вы?
— Соколова Инга Петровна. — Женщина протянула визитку с золотым тиснением. — Я могу войти? Нам нужно поговорить.
Марина неуверенно кивнула и отступила, пропуская незнакомку в квартиру. От гостьи пахло дорогими духами — тонкий, едва уловимый аромат, резкий контраст с запахом жареной картошки, которую Марина готовила к ужину.
— Проходите на кухню, — предложила она. — Присаживайтесь.
Инга окинула взглядом тесную кухоньку, с облупившейся местами краской на стенах, с аккуратно заштопанной скатертью и старенькой газовой плитой. Жалость мелькнула в её глазах, но быстро сменилась решимостью.
— Я не буду ходить вокруг да около, — сказала она, присаживаясь на краешек стула. — Я мать вашего сына. Биологическая мать. И я пришла, чтобы забрать своего ребёнка.
Марина застыла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось как сумасшедшее. Она вцепилась в спинку стула, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— О чём вы говорите? — выдавила она. — Какого ребёнка?
— Артёма Волкова, — твёрдо сказала Инга. — Того самого ребёнка, которого вы нашли в подъезде этого дома восемнадцать лет назад.
У Марины потемнело в глазах. Этого не может быть. Не может. Восемнадцать лет прошло. Восемнадцать лет страха, что когда-нибудь придёт настоящая мать и скажет эти самые слова.
— Я не понимаю... — начала она, но Инга уже открывала кожаную сумочку и доставала оттуда документы.
— Вот, — она положила перед Мариной бумаги. — Результаты анализа ДНК. Я нашла в своих вещах шапочку, в которой его оставила. Там были мои волосы. Их сравнили с образцом, который... — она замялась, — который мы получили из расчёски Артёма из раздевалки художественной студии. Совпадение девяносто девять целых девять десятых процента. Вот медицинские документы. У него родинка на левом плече, в форме полумесяца, точно такая же, как у меня. Всё сходится.
Марина молча смотрела на бумаги. Буквы расплывались перед глазами. Это был кошмар. Самый страшный кошмар.
— Восемнадцать лет назад я родила мальчика, — продолжала Инга, и в её голосе появились умоляющие нотки. — Я была нездорова, принимала наркотики, не могла о нём заботиться... оставила в подъезде с запиской.
— Вы его бросили, — прошептала Марина, поднимая глаза. — Выбросили как ненужную вещь.
— Я была больна, — повысила голос Инга. — Не в себе. Но теперь я здорова. У меня семья, дом, средства. Я могу дать ему всё.
Марина почувствовала, как внутри поднимается волна гнева.
— Восемнадцать лет вас не было! Где вы были, когда он болел? Когда ночами плакал? Когда делал первые шаги?
— Я его мать, — отрезала Инга. — Я его родила.
— А кто восемнадцать лет вставал к нему по ночам? — Марина вскочила со стула. — Кто учил его читать? Кто сидел с ним в больнице, когда у него была пневмония? Кто экономил на всём, чтобы купить ему краски? Я. Я его мать.
Они стояли друг напротив друга. Две женщины, две матери одного сына. Одна — ухоженная, элегантная, с холодной решимостью во взгляде. Другая — в домашней футболке, с преждевременной сединой в волосах, но с такой же решимостью в глазах.
— У меня есть деньги, — сказала Инга после паузы. — Я могу дать Артёму всё, о чём он мечтает. Художественный институт в Москве, пожалуйста, учёба за границей, легко. У моего мужа связи в лучших галереях. Он станет известным художником. У него будет будущее.
— Деньги не купят материнскую любовь, — покачала головой Марина.
— А вы думаете, я его не люблю? — В глазах Инги блеснули слёзы. — Все эти годы я помнила о нём. Каждый день, каждую минуту. А теперь... теперь врачи сказали, что больше детей у меня не будет. Он мой единственный сын.
В этот момент входная дверь хлопнула, и в коридоре раздались знакомые шаги.
— Мам, ты дома? Там на улице «Лексус» припаркован, такой крутой!
Артём замер на пороге кухни, переводя взгляд с матери на незнакомую женщину. Инга медленно поднялась, не сводя с него глаз.
— Мам, кто это? — настороженно спросил Артём, инстинктивно делая шаг к Марине.
Инга смотрела на него, не скрывая слёз. Тот же лоб, тот же разрез глаз — её кровь, её плоть. Время будто остановилось.
— Боже мой, — прошептала она. — Он так на меня похож. Это точно мой мальчик.
— Мама? — Артём встревоженно посмотрел на Марину. — Что происходит?
Марина открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Как объяснить? Как сказать сыну, что женщина, стоящая перед ними, — его настоящая мать? Та, что выносила его под сердцем, родила и выбросила на мороз.
— Господи, зачем ты это со мной делаешь? — прошептала она, закрывая лицо руками.
Артём шагнул к ней, обнял за плечи:
— Мам, ты чего? Что случилось?
Инга смотрела на эту сцену со смесью ревности и боли. Он называл мамой другую женщину. Её сын, её мальчик.
— Артём, — произнесла она, делая шаг вперёд. — Меня зовут Инга Петровна. Я... я твоя биологическая мать.
Артём замер. Несколько секунд в кухне стояла мёртвая тишина. Потом он нервно рассмеялся:
— Что за бред? Мама, что происходит?
Марина медленно подняла глаза, полные слёз:
— Артём... я должна тебе кое-что сказать.
Глава 13
Марина поставила перед Артёмом чашку с чаем, который он не просил. Руки её подрагивали, чай плескался через край. Капли оставляли на скатерти бурые следы, как маленькие раны.
Они сидели вдвоём на кухне. Та женщина ушла, пообещав вернуться завтра. У Марины была одна ночь, чтобы всё объяснить.
— Сынок, — произнесла она тихо. — Мне нужно тебе кое-что сказать.
Артём не сел — стоял, прислонившись к холодильнику, руки скрещены на груди. Уже не мальчик — мужчина. Когда только вырос? Вчера ведь ещё пешком под стол ходил.
— Ты что, правда не моя родная мама? — Голос звенел, как натянутая струна. — Это правда, что та женщина наговорила?
Марина вытерла руки о домашний халат. Во рту пересохло, будто она неделю не пила.
— Присядь, Тёма, — попросила она снова.
Не могла говорить правду, глядя снизу вверх. Он нехотя опустился на стул напротив, не сводя с неё насторожённого взгляда.
— Я нашла тебя, когда тебе было всего несколько дней от роду, — начала Марина, глядя не на сына, а на свои руки. — В подъезде. Вечером, январь был, мороз.
Артём молчал, но она кожей чувствовала, как внутри него закипает буря.
— Ты был завёрнут в одеяло. Рядом лежала записка: «Не могу растить. Простите». Я забрала тебя к себе. Оформила документы через опеку, усыновила.
Тишина была такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Артём смотрел в одну точку, и Марина видела, как ходят желваки на его скулах.
— Ты меня семнадцать лет обманывала, — наконец произнёс он, чеканя каждое слово. — Значит, я не твой сын.
— Ты мой сын, — Марина подалась вперёд, пытаясь взять его за руку, но он отдёрнул. — Родной, любимый...
— Не твой! — выкрикнул Артём, вскакивая. — Я чужой ребёнок, которого ты подобрала. Ты мне даже не родственница!
— Я тебя родила не утробой, а сердцем, — Марина тоже поднялась, в глазах стояли слёзы. — Думаешь, мать — это только та, что выносила? А та, что семнадцать лет жизнь по капле отдавала, — не мать?
— Ты должна была сказать мне! — В голосе Артёма дрожали слёзы. — Я имел право знать!
— А что бы это изменило? — беспомощно развела руками Марина. — Разве ты бы любил меня меньше, если бы знал, что я тебя не рожала?
Артём схватился за голову, взъерошивая волосы — точь-в-точь как делал в детстве, когда был чем-то расстроен.
— Я не знаю... не знаю! Но ты мне врала всю жизнь! А теперь приходит эта и говорит, что она моя мать!
— Она тебя бросила, — в голосе Марины прорезался металл. — Оставила на морозе в подъезде.
— Она сказала, что была больна, — выкрикнул Артём.
— Наркоманкой была, не соображала, что делает!
— И ты её оправдываешь? — Марина не верила своим ушам. — Оправдываешь то, что бросила тебя как котёнка?
Артём отвернулся к окну. За стеклом моросил мелкий июньский дождь. Капли скатывались по стеклу, как слёзы.
— А может, моя настоящая мать права? — произнёс он вдруг глухим голосом. — Может, ты украла меня?
Марина пошатнулась, как от удара. Сердце пропустило удар, потом заколотилось так, что стало больно дышать.
— Что ты такое говоришь? — прошептала она. — Как ты можешь?
— Откуда мне знать? — обернулся Артём, и лицо его исказилось от боли. — Я ничего не знаю! Вся моя жизнь — ложь! Кто я? Чей я? Где правда?
Он рванул с вешалки куртку.
— Ты куда? — испугалась Марина. — Дождь же!
— Пройдусь, подумаю, — бросил он, не глядя на неё. — Не могу сейчас.
Дверь захлопнулась с такой силой, что на кухне звякнули чашки.
Марина осталась одна. Медленно опустилась на стул, закрыла лицо руками. Всё рухнуло. Семнадцать лет счастья, семнадцать лет любви — и всё рухнуло в один момент.
Глава 14
Артём шёл по мокрым улицам, не разбирая дороги. Дождь усилился, но он не замечал, как намокла куртка, как вода затекала за шиворот. В голове был хаос.
Перед глазами стояло лицо той женщины — Инги. Такие же глаза, как у него. Такой же нос. А рядом — родное лицо мамы. Марины. Не мамы.
Он сам не заметил, как ноги принесли его к подъезду того самого дома на Ленинградском проспекте. Здесь всё началось. Здесь его нашли... или украли. Кому верить?
Сотовый в кармане разрывался от звонков. Мама... Марина наверняка с ума сходит. Но он не мог сейчас говорить ни с кем.
Дождь загнал его под козырёк подъезда. Артём прислонился спиной к холодной стене и медленно сполз вниз, сжимая голову руками. Как жить дальше? Что делать с этой раздирающей сердце правдой?
Утро следующего дня выдалось солнечным, словно издеваясь над настроением в квартире Волковых. Артём вернулся за полночь, промокший до нитки, с воспалёнными от слёз глазами. Молча прошёл в свою комнату, заперся. Марина не спала всю ночь, прислушиваясь к тишине за дверью.
В десять утра раздался звонок в дверь. На пороге стояли трое: Инга Соколова, её муж — представительный седеющий мужчина в дорогом костюме — и ещё один человек с кожаным портфелем.
— Мы хотели бы поговорить с Артёмом, — вместо приветствия сказала Инга.
— Его нет дома, — соврала Марина, загораживая проход.
— Я слышал, как в квартире играет музыка, — мягко вмешался седовласый мужчина. — Я Григорий Соколов, муж Инги и потенциальный отчим Артёма. А это наш адвокат, Степан Аркадьевич.
— Вы не имеете права врываться в мой дом! — Марина начала закрывать дверь, но Григорий придержал её.
— Боюсь, что имеем. — Он кивнул адвокату, и тот достал из портфеля бумаги. — Мы подали заявление об установлении материнства. У нас есть результаты ДНК-теста, доказывающие, что Инга — биологическая мать Артёма.
— Мам, кто там?
Из глубины квартиры появился заспанный Артём в футболке и домашних штанах. Инга просияла:
— Артём, доброе утро!
Марина беспомощно отступила, пропуская незваных гостей. Как же всё неправильно.
В тесной гостиной Григорий сразу взял инициативу в свои руки:
— Артём, мы понимаем, какой это для тебя шок, но факты — упрямая вещь. Инга — твоя биологическая мать. У нас есть все доказательства.
— Мне не нужны доказательства, — глухо ответил Артём. — Я вижу, мы похожи.
Инга подалась вперёд:
— Артём, мы хотим, чтобы ты вернулся в свою настоящую семью. Я знаю, ты привык к другой жизни, и мы не будем торопить события. Но посмотри.
Она достала из сумочки фотографии и разложила на столе.
— Это будет твой дом, — с гордостью произнесла она, указывая на снимок трёхэтажного особняка с бассейном. — У тебя будет своя студия, много света, лучшие материалы для творчества.
— Мы слышали, что ты мечтаешь поступить в художественный институт, — подхватил Григорий. — Я председатель попечительского совета МГАХИ имени Сурикова. Одно моё слово — и ты студент лучшего факультета.
Артём молча разглядывал фотографии. Марина видела, как загорелись его глаза при виде просторной студии с огромными окнами. Она никогда не могла дать ему ничего подобного.
— И это ещё не всё, — продолжал Григорий. — Машина, поездки за границу, лучшие выставки мира. Ты талантлив. Мы хотим, чтобы твой талант получил все возможности для развития.
— А чего вы хотите взамен? — вдруг спросил Артём, поднимая глаза.
Инга растерялась:
— Ничего, милый. Ты наш сын. Нам ничего не нужно взамен.
— Но вы хотите, чтобы я переехал к вам. — Это был не вопрос, а утверждение.
— Со временем, — кивнула Инга. — Когда будешь готов. Мы понимаем, что тебе нужно привыкнуть.
Артём перевёл взгляд на Марину, стоявшую у окна. Она смотрела на него с такой болью, что у него сжалось сердце.
— Мам, — сказал он, и Инга вздрогнула, понимая, что обращается он не к ней. — Почему ты мне не рассказала? Я имел право знать.
Марина прикусила губу:
— Боялась потерять тебя. — прошептала она. — Боялась, что однажды она придёт, и ты уйдёшь.
— А что бы ты сделала на её месте? — вдруг спросил Артём, кивая на Ингу. — Если бы тебе сказали, что твой ребёнок жив, нашёлся, разве ты бы не пришла за ним?
Марина замерла. Этот вопрос попал в самую суть.
— Пришла бы, — еле слышно сказала она. — Даже с того света пришла бы.
Адвокат, молчавший до этого, откашлялся:
— Я вынужден сообщить, что с юридической точки зрения ситуация довольно сложная. Факт усыновления без согласия биологической матери может быть оспорен. Особенно если мать в момент отказа от ребёнка находилась в состоянии аффекта или под воздействием наркотических веществ.
— Вы меня пугаете? — вскинулась Марина. — Думаете, я отдам своего сына из-за каких-то бумажек?
Она увидела, как Артём рассматривает фотографии роскошной жизни, и вырвалось:
— Я тебя в подъезде нашла, выходила, а ты меня предаёшь!
— Я никого не предаю! — вспыхнул Артём. — Я просто хочу понять, кто я такой!
— Ты мой сын! — в один голос выкрикнули обе женщины, а потом замолчали, испепеляя друг друга взглядами.
Артём вскочил:
— Я не вещь, чтобы меня перетягивать! — В голосе звенели слёзы. — Я человек! У меня есть чувства!
С этими словами он выбежал из комнаты. Хлопнула входная дверь.
— Видите, что вы наделали? — процедила Марина сквозь зубы.
— Мы наделали? — Инга поднялась со стула. — Это вы семнадцать лет скрывали от него правду!
Григорий положил руку на плечо жены:
— Инга, успокойся. Мы не решим всё за один день. — Он повернулся к Марине: — Марина Сергеевна, мы понимаем вашу боль, но поймите и нас. Инга — биологическая мать Артёма. У неё больше не будет детей. Он её единственная кровная связь с будущим.
Марина молчала, глядя в окно. Там, на скамейке у подъезда, сидел Артём, сутулясь и обхватив голову руками.
— Кровь — это не всё, — произнесла она наконец. — Я его вырастила. Я его люблю.
— Мы тоже будем его любить, — мягко сказал Григорий. — И мы можем дать ему то, чего вы никогда не сможете: образование, связи, будущее.
— По-вашему, деньги могут дать всё, — горько усмехнулась Марина. — Даже материнскую любовь?
Инга подошла к ней:
— Я не покупаю его. Я хочу помочь ему. Вы же видите, как он живёт — в этой конуре, без перспектив.
— Он счастливо жил, — отрезала Марина. — Пока вы не появились.
Григорий кашлянул:
— Мы оставим вам нашу визитку. Пусть Артём позвонит, когда будет готов поговорить. — Он достал из внутреннего кармана пиджака чековую книжку. — Позвольте хотя бы помочь материально. Артёму нужны краски, материалы...
— Уходите, — тихо сказала Марина. — Просто уходите.
Когда за гостями закрылась дверь, она прислонилась к стене и закрыла глаза. Всё рушилось. Вся её жизнь, всё, что она строила семнадцать лет, рушилось как карточный домик.
Глава 15
— И что теперь будет? — спросила Вера Ивановна, когда Марина забежала к ней вечером того же дня.
Старушка заварила крепкий чай, добавила в чашку коньяка из пузырька с надписью «Сердечные капли».
— Не знаю, — покачала головой Марина. — Артём как в воду опущенный ходит, ни слова не говорит. А сегодня вдруг спросил про свидетельство о рождении: где оно, кто записан отцом.
— А эта Инга, — Вера Ивановна поджала губы, — звонила, приглашала Артёма на встречу.
— Без меня, — в голосе Марины прозвучала горечь. — Он обещал подумать.
— А он что говорит? Что чувствует?
Марина пожала плечами:
— «Семнадцать лет ты мне лгала. Как мне тебе верить теперь?» — процитировала она сына. — Что мне ответить на такой вопрос?
Вера Ивановна покачала головой:
— Ох, Мариша... А может, и правда надо было сказать ему раньше? Подготовить?
— Да как подготовишь к такому? — горестно воскликнула Марина. — Как скажешь ребёнку, что он найдёныш? Что мать его бросила?
— А теперь сюрпризом вышло. Ещё хуже.
За окном стояла белая ночь — то самое время года, когда в северных городах не темнеет. Марина смотрела на бледное небо и думала о том, что её жизнь разделилась на «до» и «после». Ещё вчера они с Артёмом строили планы на будущее, а сегодня он смотрел на неё как на чужую.
— А эти Соколовы... богатые, значит? — осторожно спросила Вера Ивановна.
— Очень, — кивнула Марина. — Особняк, машины, связи. Обещают Артёму золотые горы.
— И что думаешь, уйдёт он к ним?
Марина закрыла глаза:
— Не знаю, Вера Ивановна. Ему же семнадцать. В этом возрасте так легко голову вскружить, особенно парню из простой семьи.
Они помолчали. Где-то на улице играла музыка, смеялась молодёжь. Жизнь шла своим чередом.
— А может, ты не имела права оставлять его у себя? — вдруг спросила Вера Ивановна и тут же прикусила язык, увидев, как исказилось лицо Марины.
— И ты туда же, — прошептала она. — И ты считаешь, что я его украла?
— Да что ты, Мариша! — всполошилась старушка. — Я просто рассуждаю. Может, по закону-то оно и так?
— К чёрту закон! — Марина стукнула кулаком по столу. — Я его из помойки подняла, а теперь должна отдать этой... этой...
Она не договорила, разрыдавшись. Вера Ивановна неловко обняла её за плечи:
— Ну-ну, родная, не плачь. Образуется всё.
Но обе они знали, что ничего уже не будет, как прежде. Никогда.
Дома Марину ждал сюрприз. На столе в кухне лежал дорогой смартфон в глянцевой коробке.
— Что это? — спросила она у Артёма, появившегося на пороге комнаты.
— Мне Инга подарила, — ответил он, не глядя ей в глаза. — Мы виделись сегодня, пили кофе в «Кофемании».
Марина побледнела:
— Ты был у неё?
— Нет, — покачал головой Артём. — Просто встретились в городе. Поговорили.
— О чём?
Марина старалась, чтобы голос звучал ровно. Артём пожал плечами:
— Обо всём. О её жизни. О том, почему она сделала то, что сделала. О том, как жила все эти годы.
— И ты ей веришь? — Марина не могла сдержать горечи. — Веришь, что она страдала, вспоминала тебя?
— Не знаю, — честно ответил Артём. — Но она рассказала, как было дело. Она была совсем молодая, наркоманка, без жилья, без денег. Отец ребёнка — какой-то случайный парень, она даже имени его не помнит. Хотела сделать аборт, но было поздно. Потом родила и поняла, что не справится.
— И бросила тебя в подъезде, — не выдержала Марина. — Не в роддоме оставила, не в детдом отдала, а бросила как щенка.
— Она думала, что меня быстро найдут, — тихо сказал Артём. — Она специально выбрала дом, где всегда много людей ходит.
Марина покачала головой:
— И ты оправдываешь её?
— Нет, — он поднял на неё глаза. — Но я пытаюсь понять. Ей был двадцать один год. Она была больна, в отчаянии. Она совершила ошибку — страшную, но она раскаивается.
— А теперь, значит, богатая и успешная решила забрать тебя? — Марина старалась сдержать дрожь в голосе. — Откупиться дорогими подарками?
— Она говорит, что любит меня, — просто сказал Артём. — Что все эти годы думала обо мне и сейчас хочет исправить ошибку.
Марина молчала, глядя на дорогой телефон на столе. Как она могла конкурировать с такими подарками? С особняком, с машиной, с перспективами, которые открывал статус Соколовых?
— Она пригласила меня к ним домой, — неуверенно произнёс Артём. — На выходные. Просто погостить, посмотреть, как они живут.
Сердце Марины оборвалось.
— И ты хочешь поехать? — едва слышно спросила она.
Артём потупился:
— Не знаю. Мне кажется, я должен узнать их получше. Понять, кто она. Кто они.
— А как же твои подготовительные курсы? — Марина искала любой предлог, чтобы удержать его. — Экзамены скоро.
— Григорий обещал помочь с поступлением, — смущённо признался Артём. — У него связи в институте.
Вот как. Марина почувствовала, как к горлу подступает ком. Значит, курсы теперь не нужны. И всё, чему я тебя учила — честности, труду, — тоже не нужно.
— Мам, — в голосе Артёма прорезалась обида. — Я не говорил, что продамся за деньги. Я просто хочу... хочу узнать их.
Марина отвернулась к окну, чтобы он не видел слёз:
— Делай, как знаешь, Артём. Ты взрослый человек.
Повисла тяжёлая пауза. Наконец Артём подошёл к ней, неловко коснулся плеча:
— Мам, я не предаю тебя. Правда. Я просто хочу разобраться во всём этом. В себе.
Марина кивнула, не оборачиваясь. Что она могла сказать? «Не уходи. Останься со мной». Она учила его все эти годы быть сильным, самостоятельным. И вот он делал выбор сам. Правильный ли?
Глава 16
Серая бумага с гербовой печатью была холодной и безжизненной, как камень. Заявление об установлении материнства и оспаривании усыновления. Официальные строчки чёрным по белому резали глаза.
Марина сидела на кухне, перечитывая повестку в суд снова и снова, словно надеялась, что слова вдруг изменятся. Утренний свет июльского солнца заливал маленькую кухню, выхватывая царапины на столе, потёртости на клеёнке, сколы на чашке с остывшим чаем.
— Мам, ты чего не спишь?
Артём возник на пороге кухни — заспанный, растрёпанный, в домашних штанах и майке. Такой родной и такой чужой.
— Повестка пришла. — Марина протянула ему бумагу. — Инга подала иск в суд.
Артём нахмурился, пробегая глазами официальный текст: «Незаконное присвоение ребёнка...»
— Что за бред? — Он поднял недоумевающий взгляд.
— Твоя биологическая мать считает, что я не имела права тебя усыновлять, — Марина старалась говорить ровно, но голос предательски дрогнул. — Что я должна была сначала разыскать её и получить согласие.
— Но она же тебе записку оставила! — возмутился Артём. — «Не могу растить». Разве это не отказ?
— По закону... — Марина горько усмехнулась. — Отказ от ребёнка должен быть оформлен официально, в роддоме, при свидетелях. А она бросила тебя в подъезде.
Артём опустился на табурет напротив, закрыл лицо руками — жест, который он перенял от Марины, когда был ещё совсем малышом.
— И что теперь? — спросил он.
— Будет суд, — просто ответила Марина. — Через две недели.
Глава 17
Дождь барабанил по крыше дорогого автомобиля, припаркованного у здания юридической фирмы «Рогов и партнёры». Инга нервно постукивала пальцами с безупречным маникюром по кожаной папке на коленях.
— Мы опаздываем, Степан Аркадьевич, — бросила она адвокату, сверяясь с часами от «Картье». — У меня встреча с дизайнером через час.
— Всё под контролем, Инга Петровна, — невозмутимо ответил Степан Аркадьевич, просматривая документы. — Сегодня только предварительное слушание. Дело практически в шляпе. Анализы ДНК, медицинские заключения, тот факт, что вы были в наркотическом опьянении и не отдавали отчёта своим действиям...
— А она не сможет отбиться, эта учительница, — перебила Инга, нервно поправляя безупречную причёску.
Адвокат покачал головой:
— Ну что вы, обычная женщина без связей, без средств. Кто её будет слушать? К тому же факты на нашей стороне. Вы — биологическая мать, вы не давали согласия на усыновление.
— Хорошо. — Инга облегчённо выдохнула. — Очень хорошо.
— Позвольте спросить, — Степан Аркадьевич чуть подался вперёд. — Почему вы так стремитесь вернуть сына именно сейчас? Семнадцать лет прошло.
Инга нахмурилась, отворачиваясь к окну:
— Я же объяснила. Врачи сказали, что больше детей у меня не будет. Артём — мой единственный сын.
— И только?
— Что вы имеете в виду? — резко обернулась Инга.
— Его талант художника тут ни при чём? — Адвокат чуть приподнял бровь. — Я навёл справки. Ваш отец был известным художником, не слишком успешным при жизни, но после смерти его картины довольно высоко ценятся на рынке. И вдруг выясняется, что ваш сын унаследовал его талант.
Инга поджала губы, отвернувшись к окну:
— Хорошо, если честно... мне не просто сын нужен. Мне нужен мастер, который прославит наш род. Грише важно оставить наследие, понимаете? У нас столько денег, связей, возможностей — а передать некому. А тут парень с талантом, с моими генами. Идеальное решение.
Адвокат помолчал, разглаживая складку на брюках:
— Инга Петровна, на суде такого говорить не следует. Там вы — любящая мать, которая семнадцать лет страдала, вспоминая брошенного в беспамятстве сына.
— Разумеется, — усмехнулась Инга. — Я не дура, Степан Аркадьевич.
Глава 18
Артём сидел в мастерской, забрызганной красками. Небольшая комната на чердаке старого Дома культуры, которую директор разрешил ему использовать, стала его убежищем. Здесь пахло краской, скипидаром и свободой.
На мольберте стоял незаконченный холст. Необычная работа, не похожая на всё, что он делал раньше. Две женские фигуры на тёмном фоне. Одна — в золотом сиянии, с идеальным лицом, холодной красотой. Вторая — в тени, с глазами, полными слёз, но с мягким светом, исходящим откуда-то изнутри.
«Две матери» — так он назвал картину про себя.
Дверь скрипнула. Артём обернулся. На пороге стояла Марина с пакетом в руках.
— Я тебе поесть принесла, — сказала она, неуверенно топчась на пороге. — Можно?
— Конечно, — кивнул он, откладывая кисть.
Марина поставила пакет на стол, украдкой разглядывая картину. С тех пор как пришла повестка, они почти не разговаривали. Каждый замкнулся в своей боли.
— Интересная работа, — тихо сказала она.
— Это про нас, — неловко признался Артём. — Про всю эту ситуацию.
Марина подошла ближе, всматриваясь в детали:
— Она в золоте, я в слезах, — грустно улыбнулась она.
— Это не совсем так. — Артём покачал головой. — Смотри: у неё золото снаружи, а у тебя свет изнутри. Видишь?
Марина всмотрелась. Действительно, при внимательном рассмотрении становилось ясно, что фигура в тени излучает тёплое сияние, исходящее из области сердца.
— Красиво, — прошептала она. — Глубоко.
— Я не знаю, что делать, мам, — вдруг признался Артём, садясь на старый продавленный диван. — Совсем запутался.
Марина осторожно присела рядом, боясь спугнуть момент откровенности.
— Они тебя сильно обхаживают?
Артём кивнул:
— Показали дом — огромный, трёхэтажный. У них там целая комната отведена под мастерскую, северное окно, идеальный свет. Григорий говорит, что купит любые материалы, даже редкие итальянские краски. А ещё они знакомы с директором Третьяковки.
— Заманчиво, — Марина старалась, чтобы голос звучал нейтрально.
— Они предлагают мне другую жизнь, — Артём смотрел куда-то сквозь стену. — Возможности, о которых я даже не мечтал. А может, она права? Может, мне нужна другая жизнь?
Марина молчала, разглядывая свои руки с обкусанными ногтями, с мозолями от постоянной работы по дому.
— Я не могу дать тебе ни особняка, ни связей, — наконец сказала она. — Только любовь. Но её хватит на всю твою жизнь с избытком.
Артём повернулся к ней. В глазах стояли слёзы:
— Я знаю, мам. И я не знаю, как выбирать. Они — моя кровь, ты — моя жизнь.
Глава 19
Районный суд города гудел как растревоженный улей. В маленьком зале заседаний собрались не только участники процесса, но и любопытствующие соседи, журналисты местных газет, учителя из школы. История о богатой даме, спустя семнадцать лет явившейся за брошенным когда-то сыном, всколыхнула весь город.
Марина сидела за столом, выпрямив спину, будто аршин проглотила, напряжённая, как струна. Костяшки пальцев побелели от того, как крепко она сжимала потёртую сумку. В ней — все документы, вся её жизнь, доказательство семнадцати лет материнства. Рядом — школьная учительница литературы Алла Петровна, пришедшая поддержать коллегу. С другой стороны — недорогой адвокат, которого посоветовал школьный юрист.
Напротив — Инга с Григорием, за ними Степан Аркадьевич с помощниками в дорогих костюмах, с кожаными портфелями. Лицо Инги казалось высеченным из мрамора — бледное, с заострившимися чертами. Только глаза выдавали бурю эмоций внутри: злость, отчаяние, решимость.
Артём устроился на скамье для свидетелей — бледный, осунувшийся. За последний месяц он словно повзрослел на несколько лет. В глазах появилась глубина, которой раньше не было. Глубина человека, познавшего настоящую боль. Сейчас он сидел между двумя лагерями, словно на территории раздора, а бессонные ночи оставили след на юном лице.
— Заседание объявляется открытым, — произнесла судья, немолодая женщина с усталым лицом. — Слушается дело по иску гражданки Соколовой Инги Петровны к гражданке Волковой Марине Сергеевне об установлении материнства и признании недействительным усыновления.
Адвокаты начали представлять позиции сторон. Степан Аркадьевич говорил гладко, убедительно — о том, как молодая женщина в состоянии наркотического опьянения, не отдавая отчёта своим действиям, оставила ребёнка; о том, как потом лечилась, встала на ноги, создала семью; о том, как все эти годы думала о сыне. И теперь, когда врачи вынесли окончательный вердикт о невозможности иметь детей, хочет вернуть своего единственного ребёнка.
— У нас есть все доказательства, — заключил он. — Анализы ДНК, показания свидетелей, медицинские документы. Гражданка Волкова незаконно присвоила ребёнка, не предприняв должных мер для розыска биологической матери.
Адвокат Марины выглядел бледно на фоне маститого юриста, говорил сбивчиво, нервно теребил папку с документами:
— Моя доверительница действовала строго в рамках закона, — доказывал он. — Обратилась в полицию, в органы опеки. Никто не искал ребёнка. Была записка с отказом. И потом семнадцать лет заботы, любви.
— Чувства не имеют юридического значения, — перебил Степан Аркадьевич. — Закон есть закон.
В зале поднялся ропот. Судья призвала к порядку.
— Гражданка Волкова, вы можете представить доказательства того, что предприняли все меры для розыска биологической матери ребёнка? — спросила она.
Марина поднялась:
— Я сообщила в полицию, что нашла ребёнка. Написала заявление. Они искали мать, но не нашли. Потом я оформила документы через опеку. Всё было законно.
— Есть ли у вас документы, подтверждающие розыскные мероприятия?
Марина растерянно оглянулась на адвоката:
— Это было семнадцать лет назад. Я не знаю. Мне не выдавали таких бумаг.
— А у нас есть справка из УВД, — вмешался Степан Аркадьевич, — что розыскное дело было заведено формально и закрыто через месяц за отсутствием результатов. Никаких реальных мер по розыску биологической матери.
Судья кивнула, делая пометки. Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Неужели она проиграет? Неужели за формальности, за бумажки она потеряет сына?
Начался допрос свидетелей. Инга привела бывшую соседку, которая подтвердила, что в январе 2007-го Инга действительно рожала, но была не в себе, «на игле». Марина вызвала учителей Артёма, соседей. Все в один голос твердили, что она была прекрасной матерью, что Артём рос счастливым, талантливым мальчиком.
— В суде решают судьбы, но сердце не судит, — тихо сказала старая учительница литературы, когда её спросили, что она думает о ситуации. — Семнадцать лет Марина Сергеевна была матерью этому мальчику. Настоящей матерью.
— Богатство не заменит семнадцать лет любви, — добавил школьный охранник дядя Вася, знавший Артёма с первого класса. — Мальчонка хороший вырос. На руках у неё вымахал.
Но судья оставалась невозмутимой, лишь изредка поглядывая на часы. Закон есть закон. Биологическая мать имеет преимущественное право, тем более с такими адвокатами.
— Прошу вызвать для дачи показаний Артёма Волкова, — произнесла судья.
И в зале повисла тишина.
Артём медленно поднялся и вышел к свидетельскому месту. За последний месяц он похудел, под глазами залегли тени. Вся его прежняя мальчишеская беззаботность исчезла, уступив место взрослой сосредоточенности.
— Артём Дмитриевич, — начала судья, — вам уже семнадцать лет. По закону ваше мнение будет учитываться при вынесении решения. Скажите, с кем бы вы хотели остаться: с биологической матерью Ингой Петровной Соколовой или с женщиной, которая вас вырастила, — Мариной Сергеевной Волковой?
Артём обвёл взглядом зал. Инга смотрела на него с надеждой, чуть подавшись вперёд. Марина — с тревогой и болью, комкая в руках носовой платок.
— Я... — начал он и запнулся. — Я не знаю.
В зале поднялся шум. Судья постучала молоточком:
— Тишина! Продолжайте, Артём.
— Это сложно. — Юноша провёл рукой по волосам. — Марина Сергеевна, моя мама, всегда была. Я её люблю. Но Инга Петровна... она моя кровь, и она предлагает мне возможности, о которых я даже не мечтал.
— То есть вы склоняетесь к тому, чтобы остаться с биологической матерью? — уточнила судья.
Артём замялся:
— Я не знаю. Я запутался. Мне нужно время.
— Мальчик должен выбрать сам! — раздался вдруг громкий голос из задних рядов.
Все обернулись. По проходу между скамьями шла Вера Ивановна — сгорбленная, с палочкой, но с решительным выражением лица. В руках она держала потрёпанную картонную коробку.
— Гражданка, кто вы и что здесь делаете? — строго спросила судья.
— Свидетель я, — отрезала старушка. — Вера Ивановна Кузнецова, соседка по подъезду ихняя. Я при всём при том была, когда Мариша младенчика нашла, и кое-что сохранила.
Инга недовольно поморщилась, наклонившись к адвокату:
— Кто это ещё такая?
— Пожилая женщина, соседка Волковой, — пожал плечами Степан Аркадьевич. — В списке свидетелей не значится.
Судья кивнула:
— Хорошо, давайте заслушаем. Пожалуйста, пройдите к свидетельскому месту.
Вера Ивановна, кряхтя, добралась до места для дачи показаний, поставила коробку на стол:
— Я вот что скажу. Когда Мариша этого мальчонку нашла, её первые слова были: «Как я могу его отдать? Он же совсем один на свете». — Она ткнула пальцем в сторону Инги. — А ты? Бросила его в подъезде. В январе мороз был за двадцать. Ещё полчаса — и замёрз бы насмерть.
— У меня не было выбора! — выкрикнула Инга. — Я была больна!
— У тебя был выбор в роддоме оставить, по закону, — отрезала старушка. — А ты как щенка его под дверь подкинула. Прости, Господи.
В зале снова поднялся шум. Судья призвала к порядку.
— Гражданка Кузнецова, у вас есть какие-то вещественные доказательства? — спросила она, указывая на коробку.
— Есть, — кивнула Вера Ивановна. — Артёмушка, посмотри, что ты рисовал в пять лет.
Она открыла коробку и достала оттуда пачку детских рисунков. Яркие, наивные, трогательные в своей неумелости. На каждом — женская фигура с непропорционально большой головой и улыбкой до ушей, а внизу печатными буквами выведено: «Моя мама самая красивая».
— Это я сохранила, — объяснила старушка, передавая рисунки судье. — За столько лет у Артёмки-то рисунков море накопилось, Маришка и повыбрасывала, когда ремонт делала. А я вот эти, самые первые, приберегла. На всякий случай.
Судья внимательно разглядывала детские рисунки, потом передала их юристам обеих сторон:
— Приобщим к делу.
— Какое отношение детские каракули имеют к делу? — возмутился Степан Аркадьевич. — Это эмоции, а не юридический факт.
— А вот ещё что, — Вера Ивановна достала из коробки пожелтевший листок бумаги, сложенный вчетверо. — Та самая записка, что с мальчонкой была: «Не могу растить. Простите». — Она протянула листок судье. — Держи, сынок.
— Она протянула листок Артёму. — Погляди на почерк-то.
Артём развернул записку дрожащими руками. Три слова, выведенные неровным почерком. Он поднял глаза на Ингу:
— Это ваш почерк, Инга Петровна?
Та вспыхнула:
— Я же говорила, я была не в себе, под наркотиками. Откуда я помню, что и как писала?
— А я вот что скажу, — Вера Ивановна повернулась к судье. — Мне семьдесят два года. Я повидала всякого и знаю, когда человек врёт. Эта барыня, — она кивнула на Ингу, — не любит мальчонку. Ей от него что-то другое нужно.
— Это клевета! — вскочила Инга. — Как вы смеете?!
— А ты докажи, что любишь, — спокойно сказала старушка. — Чем докажешь? Деньгами, связями? А Мариша — вся её жизнь в этом мальчике. Все силы, все соки ему отдала.
Артём сидел, не отрывая взгляда от детских рисунков, которые вернула ему судья. Пальцы легко касались неровных линий, выведенных цветными карандашами. Воспоминания детства накрыли его волной: вот мама читает ему сказку, вот ведёт первый раз в школу, вот сидит у его кровати, когда он болеет. Горячий чай с малиной, колыбельная, поцелуй в лоб.
Глаза защипало от непрошеных слёз. Он поднял взгляд и встретился глазами с Мариной. Она смотрела на него с такой любовью, с такой надеждой и болью одновременно, что сердце сжалось.
— Ваша честь, — вдруг произнёс он, поднимаясь. — Я хотел бы сказать ещё кое-что, если можно.
В зале снова повисла тишина. Судья кивнула:
— Мы вас слушаем, Артём.
Юноша сжал в руке детский рисунок, словно черпая из него силы:
— Я благодарен Инге Петровне за жизнь, которую она мне подарила. И понимаю, что она сейчас многое предлагает мне для будущего. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Но настоящую жизнь, настоящее детство мне подарила другая женщина — Марина Сергеевна. И я хотел бы остаться с ней.
Марина прижала руки к лицу, не в силах сдержать слёз. Инга побледнела, пальцы с идеальным маникюром впились в подлокотники кресла.
— Вы уверены в своём решении? — уточнила судья.
— Да, — кивнул Артём. — Но я хотел бы иметь возможность узнавать Ингу Петровну лучше, если она не против.
Григорий наклонился к жене:
— Инга, видишь, мальчик проявляет мудрость. Он не отвергает тебя полностью.
— Никогда! — яростно прошептала она. — Он мой сын!
— Нет, Инга, — устало сказал Григорий. — Он её сын. И всегда был.
— Прежде чем суд удалится для принятия решения, — объявила судья Лебедева, — есть ли у сторон дополнительные заявления или ходатайства?
Степан Аркадьевич, адвокат Соколовых, поднялся:
— Ваша честь, моя доверительница хотела бы обратиться к суду и к Артёму лично.
Судья нахмурилась, но кивнула:
— Пожалуйста. Только кратко.
Инга встала, расправив плечи. Её кремовый костюм от Шанель резко контрастировал с простым платьем Марины, купленным на распродаже к началу учебного года.
— Ваша честь, — голос Инги звучал неожиданно мягко, почти интимно. — Я понимаю, что в глазах общественности выгляжу как эгоистка, пытающаяся отнять сына у другой женщины. Но я его мать, его кровь. Я вынашивала его под сердцем. — Она повернулась к Артёму. — Сынок, я знаю, тебе тяжело. Ты разрываешься между прошлым и будущим. Но подумай, что ждёт тебя здесь. — Она обвела рукой зал. — Прозябание в провинции. Работа учителем рисования в захудалой школе.
Марина дёрнулась как от удара, но промолчала.
— А я предлагаю тебе весь мир, — продолжала Инга, и её голос наполнился страстью. — Лучшие академии искусств Европы, мастерскую, о которой ты мечтаешь, выставки в престижных галереях. Ты талантлив, ты достоин большего.
Она сделала паузу, достала из сумочки чековую книжку:
— Два миллиона рублей, — произнесла она, выписывая чек размашистым почерком. — Прямо сейчас. Последнее предложение. Ты будешь богат.
По залу пронёсся возмущённый шёпот. Судья постучала молоточком:
— Гражданка Соколова, это неуместно! Вы пытаетесь оказать давление...
— Я пытаюсь дать моему сыну то, что он заслуживает, — перебила Инга. — Будущее. Перспективы. А не прозябание в нищете с... — она не договорила.
Артём медленно поднялся со своего места. Несколько секунд стояла звенящая тишина. Потом он подошёл к Вере Ивановне, взял из коробки детский рисунок — тот самый, с надписью «Моя мама самая красивая» — и повернулся к залу.
— За любовь не платят, — сказал он тихо, но в полной тишине его голос прозвучал отчётливо и твёрдо. — Любовь дарят бесплатно.
Инга замерла с чеком в руке.
Артём продолжил, голос его окреп:
— У меня есть мать. Та, что семнадцать лет рисовала со мной и верила в мой талант. Та, что не спала ночами, когда я болел. Та, что последнюю копейку тратила на краски для меня, а сама ходила в штопаных колготках. — Он осторожно положил детский рисунок на стол судьи. — Вот настоящее богатство. Не деньги, не связи, не мастерские, а это: любовь, верность, жертвенность. Я выбираю маму. — Он повернулся к Инге. — А не банкомат.
Инга пошатнулась, словно от пощёчины. Григорий подхватил её под локоть, усаживая на место. По лицу женщины пробежала судорога.
— Ты пожалеешь, — прошипела она. — Ты ещё пожалеешь, когда останешься никем!
— Лучше быть никем с любящим сердцем рядом, чем богачом с дырой вместо души, — тихо ответил Артём.
Судья объявила перерыв для совещания. Люди высыпали в коридор, обсуждая неожиданный поворот событий.
Когда дверь за судьёй закрылась, в зале повисла тяжёлая тишина. Инга сидела, глядя в одну точку. Григорий что-то шептал ей на ухо, но она не реагировала. Марина украдкой вытирала слёзы, Вера Ивановна похлопывала её по руке.
Артём подошёл к матери, опустился рядом на корточки:
— Прости меня, мам, за мои сомнения.
Она прижала его к себе, глотая слёзы:
— Всё хорошо, сынок. Всё хорошо. Я знала, что моё сердце тебя не обманет. — Она провела дрожащей рукой по его волосам, как делала в детстве. — Материнское сердце не врёт.
Инга и Григорий стояли в стороне. Она что-то горячо доказывала мужу. Он качал головой. Потом Григорий решительно направился к Артёму:
— Могу я поговорить с тобой минуту? Наедине.
Они отошли в сторону. Григорий достал из внутреннего кармана пиджака конверт:
— Ты сделал выбор, и я его уважаю. Но хочу, чтобы ты знал: двери нашего дома всегда открыты для тебя. А это... — он протянул конверт, — чек на образование: оплата института, общежития, материалов. Без обязательств. Просто чтобы твой талант не пропал.
Артём смотрел на конверт, не решаясь взять:
— Зачем вам это?
— Возможно, я лучше Инги понимаю, что такое настоящая семья. — Григорий грустно улыбнулся. — У меня был отец, который ради меня на всё готов был. Я помню, каково это. И вижу, что у тебя с Мариной — то же самое.
Перерыв закончился. Все вернулись в зал. Судья выглядела озабоченной.
— Встать, суд идёт! — объявил пристав.
Все поднялись. Лебедева оглядела зал и начала зачитывать решение:
— Учитывая все обстоятельства дела, — начала она, — и принимая во внимание мнение самого Артёма Волкова, суд постановляет: в иске гражданки Соколовой Инги Петровны отказать, признать законным усыновление ребёнка гражданкой Волковой Мариной Сергеевной.
По залу пронёсся вздох облегчения. Марина закрыла лицо руками, плечи её дрожали. Артём крепко обнял мать за плечи.
— Однако, — продолжила судья, — учитывая доказанное биологическое родство, суд считает возможным установить для Инги Петровны Соколовой право на общение с сыном, если на то будет его добровольное согласие.
Инга резко встала и вышла из зала, не дожидаясь окончания заседания. Григорий помедлил, кивнул Артёму и Марине и вышел следом за женой.
Выходя из здания суда, Марина и Артём увидели перед собой стену. Соседи, учителя, одноклассники Артёма образовали живой коридор и аплодировали. Кто-то кричал: «Ура!» Кто-то просто улыбался сквозь слёзы, кто-то принёс цветы, кто-то — бутылку шампанского.
— Материнская любовь победила! — выкрикнул старый школьный сторож дядя Вася, и все зааплодировали ещё громче.
Вера Ивановна стояла в сторонке, опираясь на палочку, и утирала глаза уголком платка.
— Видишь, Артёмушка, — сказала она, когда они подошли поблагодарить её. — Материнское сердце не обманешь. Оно своё дитя всегда признаёт, даже если не кровное.
Домой шли пешком, держась за руки, как в детстве, когда Марина вела маленького Артёмку из садика. Сентябрьский ветер кружил жёлтые листья, и они падали к ногам, словно золотые монеты, которые не нужно было подбирать. Им просто хотелось идти рядом, вместе, чувствовать плечо друг друга.
— Мам, — вдруг сказал Артём, останавливаясь. — Ты бы простила её? Ингу?
Марина задумалась, глядя вдаль:
— Не знаю, сынок. Наверное, со временем. Она тоже жертва своих ошибок, своего прошлого.
— Григорий предложил оплатить мне институт. — Артём достал конверт. — Без всяких условий. Просто так.
— И что ты решил?
— Я подумал, может, взять? — неуверенно произнёс он. — Не ради денег, а ради возможностей. Я ведь правда хочу учиться, стать настоящим художником. А потом... потом я всё верну с процентами.
Марина улыбнулась, взяла его за руку:
— Это твоё решение, сынок. Я поддержу любое. Но помни: никогда не продавай свою душу, даже за самые большие возможности.
Артём кивнул, крепче сжимая мамину руку:
— Знаешь, я там, в суде, когда увидел мои детские рисунки... Как будто что-то внутри сломалось. Все эти сомнения, метания... Я вдруг понял так ясно: дом — это не стены, не вещи. Дом — это там, где тебя любят. Просто любят, без всяких условий.
Марина смахнула слезу:
— Иногда нужно почти потерять что-то, чтобы по-настоящему это оценить.
Они продолжили путь, говоря о будущем, о планах, о надеждах. И с каждым шагом тяжесть прошедших месяцев отступала, уступая место чему-то новому, глубокому пониманию, благодарности, ещё более крепкой связи между матерью и сыном.
Глава 20
Где-то на окраине города, в роскошном особняке, Инга Соколова рыдала, запершись в ванной комнате. Рядом на полу валялась разбитая фотография в рамке — единственный снимок, который сделал частный детектив: Артём с мольбертом, увлечённо рисующий что-то на холсте. Она проиграла битву за сына. Но главное — она проиграла битву с собой, со своим эгоизмом, с пустотой внутри, которую пыталась заполнить чужой жизнью.
А в маленькой квартире на окраине города Артём достал чистый холст и начал новую картину. «Возвращение домой» — так он решил её назвать. На ней будет светлая комната, залитая солнцем, и две фигуры: мать и сын, стоящие у окна, держась за руки и глядя в будущее.
Глава 21
Через две недели пришло письмо из художественного института. Артём вскрыл конверт дрожащими руками, быстро пробежал глазами строчки и вдруг издал победный вопль:
— Мам! Бюджет! Я прошёл на бюджет!
Марина выбежала из кухни с мокрыми от мытья посуды руками:
— Правда?!
— Правда!
Они обнялись, кружась по маленькой комнате. После всех испытаний, после кошмара последних месяцев это известие казалось чудом.
— Значит, не понадобится помощь Соколовых, — Марина не смогла скрыть облегчения.
— Я и не собирался её принимать, не нужна она нам, — покачал головой Артём. — Хотел всего добиться сам.
«Нам» — это прозвучало как музыка. Не «мне», а «нам». Им вдвоём, как всегда, как все эти годы.
В тот же вечер Артём вынес из своей комнаты завёрнутый в бумагу холст:
— Это тебе, мам. Я закончил.
Марина развернула бумагу и замерла. На картине было изображено сердце — не анатомическое, а символическое, большое, пульсирующее. Внутри сердца, как в окне или портале, виднелись два силуэта: женщина, прижимающая к груди ребёнка. Вокруг них тьма, холод, вьюга. Но от сердца исходило тепло, защищающее их от мира.
— «Мамино сердце», — прочитала Марина название в углу холста. — О, Тёма...
— Это ты научила меня любить, — тихо сказал Артём, обнимая мать за плечи. — Без тебя я бы не стал тем, кто я есть.
В октябре Артём уехал в Москву — поступать, обустраиваться в общежитии, начинать новую жизнь. Марина проводила его на вокзале, как тысячи других матерей провожают своих детей во взрослую жизнь. Плакала, наказывала беречь себя, тепло одеваться, хорошо питаться. Обычные банальные материнские слова, за которыми скрывалась бездна любви.
— Позвони, когда доедешь, — в десятый раз повторила она, поправляя шарф на его шее.
— Обязательно, — улыбнулся Артём. — И через неделю на выходные приеду.
Поезд уже подали. Пассажиры занимали места. Они стояли на перроне, не в силах расстаться, хотя знали, что разлука будет недолгой.
— Мам, — вдруг сказал Артём, глядя ей в глаза. — Теперь я точно знаю: самая большая удача в моей жизни — что меня нашла именно ты.
Марина прижала ладонь к губам, сдерживая рыдания:
— А я знаю, что моё материнское сердце никогда меня не подводило, — прошептала она.
Они обнялись в последний раз. Артём подхватил сумку и пошёл к вагону. У самых дверей обернулся, помахал рукой. Марина помахала в ответ, чувствуя, как по щекам текут слёзы — не горькие, а светлые, очищающие.
Поезд тронулся, увозя её сына в большую жизнь. Марина стояла на перроне, пока последний вагон не скрылся из виду. Потом медленно пошла к выходу. Ей предстояло вернуться в квартиру, которая впервые за семнадцать лет будет пустой и тихой. Но эта пустота не пугала. Она была светлой, полной надежды и гордости за сына.
Материнство измеряется не документами, — думала Марина, шагая по осенним улицам. — А количеством бессонных ночей, пролитых слёз радости и горя, отданной любви. Мать — это не биология. Это призвание. Каждой клеточкой своего существа она знала, что это правда. Правда, выстраданная и подтверждённая всей её жизнью.