Семь дней. Семь утренних кофе на кухне, семь вечерних прогулок до магазина и обратно, семь ночей в собственной постели - и ни разу не в той комнате напротив коридора. Дверь оставалась закрытой, будто за ней не пустота, а что-то живое, чего я боюсь разбудить. Тамара ушла в понедельник утром, тихо, во сне. А я, её близнец, продолжала жить - с той же болью в коленях, с теми же седыми прядями у висков, только теперь одна.
Мы прожили шестьдесят пять лет вдвоём. Родились в один день, в один час, в одной палате областной больницы. Учились за одной партой, носили одинаковые платья до пятнадцати лет - не по воле матери, а по собственному уговору. Даже замуж выходили в один год, правда, за разных мужчин. А потом жизнь развела нас: она осталась в родном городке под Владимиром, я уехала в Москву. Но каждое воскресенье - звонок. Десять минут о погоде, о цене на картошку, о соседкиной кошке. И ни слова о главном. Так было принято между нами: боль хранить внутри, как старые фотографии в потрёпанном альбоме.
На восьмой день я проснулась в пять утра. За окном серел февральский рассвет, на подоконнике застыли кружевные узоры инея. И вдруг поняла: если не войду сегодня - не войду никогда. Тишина в квартире стала густой, как кисель. Я надела её халат - мягкий, с вышитыми васильками, который она носила последние годы. Запахло лавандовым мылом и мятными леденцами - её запахом.
Дверь скрипнула так знакомо, будто Тамара сама приоткрыла её навстречу. Комната была вымершей: кровать заправлена, на тумбочке - пустая чашка из-под чая, в углу - кресло-качалка, в котором она любила читать. Всё на месте. Только её не было. И тогда меня накрыло не рыдание, а другое - странное, почти физическое ощущение: будто половина моего тела онемела. Близнецы ведь не просто похожи - они дышат одним ритмом. А теперь мой ритм сбился.
Я подошла к дубовому столу у окна. Старый, с потемневшим лаком и царапиной от утюга - след того далёкого дня, когда мы впервые пробовали шить платья. Тамара всегда сидела здесь, перебирая пуговицы или записывая расходы в тетрадку. Я провела ладонью по крышке - пыли почти нет. Значит, накануне она сама здесь убирала. Готовилась?
Яркость этого предположения ударила в виски. Я открыла верхний ящик - носовые платки, катушки ниток, очки в мягком футляре. Во втором - пачка писем от меня за последние годы, аккуратно перевязанные лентой. Сердце сжалось. А в третьем, самом глубоком, лежали они — три конверта в клетку, такие же, какие мы покупали в школьные годы. Розовый, синий, серый. Все адресованы разным людям. И все - недописаны.
Я взяла розовый. Почерк - её, но не сегодняшний. Тот, что был у неё в двадцать пять: круглый, с длинными хвостиками у «д» и «т». Адрес: «Михаилу Петровичу, ул. Ленина, 14, кв. 7».
Руки задрожали. Миша. Михаил, который увёз её сердце в 1989 году и вернул обратно разбитым. Тот самый Миша, о котором она не говорила тридцать лет. Даже когда я спрашивала - отводила глаза, наливала чай, переводила разговор на капусту в огороде. А теперь его имя лежало у меня в ладонях, написанное её рукой - рукой, которая уже никогда не возьмёт ручку.
Я вынула листок. Бумага плотная, слегка пожелтевшая — не новая. На ней всего одна фраза, обрывок:
«Миша, прости меня за…»
Дальше - чистый лист. Ни точки, ни запятой. Просто многоточие, оставленное временем.
Я сидела так долго, что за окном встало солнце. Свет упал на стол, подсветил пылинки в воздухе - они кружились, как снежинки в новогоднюю ночь. И вдруг я заплакала. Не теми слезами, что лились на похоронах - громкими, обязательными. А другими: тихими, горячими, которые подступают из самого дна. Плакала не от того, что Тамары нет. А от того, что она ушла, не договорив. Оставила висеть в воздухе это «за…» - как незаконченную ноту в песне, которую больше некому допеть.
Мы всю жизнь боялись незавершённости. Заводили в тетрадях стрелочки «дописать», вязали носки парами, прощались с каждым гостем до двери. А она, моя сестра, моя вторая половина, ушла с недописанными письмами в столе. С непрошенными прощениями на языке. С правдой, которую так и не сказала.
Я вытерла глаза подолом халата - её халата. Посмотрела на ручку, лежащую рядом: старая «Паркер», подаренная мне на юбилей, которую она тайком позаимствовала и так и не вернула. Улыбнулась сквозь слёзы. Тамара всегда брала моё - от помады до мечтаний. А я отдавала. Так было всегда.
И тогда я поняла.
Медленно взяла ручку. Приложила остриё к бумаге - там, где обрывалась её фраза. Сердце стучало так громко, будто хотело вырваться из груди и договорить само. Я вдохнула запах лаванды, запах её кожи, запах прощения, которого ещё не было.
И написала:
«…за то, что не сказала тогда правду».
Буквы легли рядом с её почерком - чуть угловатее, чуть старше. Но вместе они сложились в одно целое. Как мы с ней - разные, но неразделимые.
За окном прокричала ворона. Я подняла голову и впервые за неделю почувствовала: тишина отступила. А на её месте - вопрос. И он звал меня вперёд.
-------
В следующей статье:
Вера дописывает письмо Михаилу - не выдумывая, а вспоминая разговоры сестры. Рассказывает, как Тамара всю жизнь жалела о расставании, как хранила его фотографию в шкатулке. Отправляя конверт, Вера чувствует вину: имеет ли она право говорить от чужого имени? На следующий день получает ответ от соседки Михаила: тот умер полгода назад, но оставил завещание - передать Тамаре старую коробку из-под обуви. Вера едет за ней.
Финал эпизода: В коробке - дневник юности Михаила и билет на поезд Москва - Ленинград от 15 августа 1989 года. На билете надпись: «Приеду объяснить всё».