Оказывается, что журналистская удача на приходит одна. На этот раз она подарила мне еще одну незабываемую встречу, о которой договорился с писателем Владимиром Дудинцевым. К нему я пробрался по уже проторенной «рыбаковской» дорожке, которая и вывела на личный контакт с автором прогремевших на всю Россию и мир романов «Не хлебом единым» и «Белые одежды».
Но прежде чем вступить на нее, я еще раз в Переделкино перестраховался: по привычке подпитался информацией о писателе, жизненном пути писателя. Родился в июле 1918 года в Харьковской губернии. Окончил в 22 года в 1940 году Московский юридический институт. Затем война и фронт. Прошел путь от курсанта до командира роты. Несколько раз был ранен, последний в декабре 1941 года и довольно тяжело. Направлен на излечение и дальнейшую работу в военную прокуратуру в Сибирь. В 1945 году вернулся в Москву и устроился корреспондентом в газету «Комсомольская правда». После войны его вновь потянуло к литературной стезе (печататься Дудинский начал в 1933 году – прим. авт.) и с 1946 по 1951 год он стал работать очеркистом газеты «Комсомольская правда». И заодно начал втихую писать свой знаменитый производственный роман «Не хлебом единым», которому суждено было стать в 1956 году мировой сенсацией.
Как Дудинцев стал персоной…
Сегодня я вновь открываю истрепанный блокнот на букву «Д», вглядываюсь в сокращенные слова и фразы (от неимения места – прим. авт.) и перед моими глазами снова, как и тридцать шесть лет назад, проносится выстраданные жизнь и творчество писателя в полной мере испытавшего на себе все прелести оголтелого давления административно - бюрократического аппарата СССР.
Конечно, я допускаю ход его мыслей. Ну как же можно, спрашивается, можно довериться человеку, отец которого Семен Байков - был дворянином и штабс-капитаном, расстрелянном в годы гражданской войны. Свою новую фамилию – Дудинцев – будущий писатель взял у своего отчима – землемера по специальности. Но сей факт, насколько я понял из разговоров с Владимиром Дудинцевым, не раз всплывал в допросных кабинетах. По свидетельству близких ему людей, Дудинцев был человеком, который при всей его внешней мягкости мог быть жестко ориентированным в достижении поставленной цели. Не сомневаюсь в том, что именно это его качество и помогло ему.
С выходом романа «Не хлебом единым» в 1956 году (о драматической судьбе провинциального инженера – изобретателя – прим. авт.) в прессе появились уничижительные статьи, рецензии и отклики. Начались открытые обсуждения книги, на которых Дудинцеву предъявлялись обвинения в искажении советской действительности. Как следствие, расторгались договора на издание «Не хлебом единым» отдельной книгой. Доходило до того, что автор терял сознание на подобных обсуждениях.
ФАКТ и КОММЕНТАРИЙ.
Точку в «Деле Дудинцева» поставил сам Первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев.
- В книжке Дудинцева есть и правильные, сильно написанные страницы, - рецензировал он с трибуны. – Но общее впечатление таково, что автор умышленно сгущает краски и злорадствует по поводу недостатков.
Естественно, что с этих пор отверженный Владимир Дудинцев стал в стране «персоной нон грата». На что жила и существовала семья писателя 30 лет – это отдельная и порой печальная история. Тем не менее, его «подпольный» литературный стол пополнялся главами нового романа, который взорвался в 1986 году под названием «Белые одежды». Его герои, советские генетики 40 - 50 –х годов бескорыстно служат на благо своего народа. Неслучайно автор приводит аллегорическое сравнение «белых одежд» с теми людьми, кто непорочно проходит через страдания.
В 1988 году Владимир Дудинцев стал лауреатом Государственной премии СССР. Понадобились десятки лет, чтобы сквозь зубы, но хоть как - то да признать заслуги писателя.
РС. В 1965 году писатель опубликовал свое произведение «Новогодняя сказка». По его мнению, оно представляет собою своеобразную философско - аллегорическую историю об относительности времени и ценности жизни, о невозвратной значимости каждого мгновения, так часто растрачиваемого впустую или убиваемую мелочами и стремлением к ложным целям.
Поэтому писатель Дудинцев обращается с отчаянным призывом к своим читателям: «Жизнь дается один раз. Ее надо пить без передышки. Громадными глотками…». Это то состояние души и сердца, к которому он стремился и не изменял всю свою жизнь.
РСС. С этими мыслями я и подошел к переделкинской даче Дудинцева. Неторопливо прошелся по писательским аллеям время еще есть – прим. авт) и невольно вспомнил историю возникновения «писательского рая». Так иногда иронично отзывались москвичи о здешней писательской братии. А идею строительства городка подал Максим Горький. Мол, почему бы нам не отобрать 20 – 25 талантливых писателей и поселить их в условия полной материальной независимости, чтобы они, не отвлекаясь на повседневный быт, творили свои произведения, отвечающие вопросам современности.
А в каких условиях творят их коллеги по перу на западе, поинтересовался Сталин. И тут Горький выложил свой козырь в рукаве: мол, они живут в специально выстроенных для них коттеджах в лесных перелесках и вполне довольны своей бытовой устроенностью.
Так и мы давайте пойдем по этому пути, предложил вождь народов. Только будем строить не гостиницы, а полноценные шестикомнатные дома, чтобы писатели могли жить в них круглогодично вместе со своими семьями. Так и поступили. В июле 1933 года вышло постановление правительства о строительстве городка писателей Переделкино, которое находилось в 20 километрах от Москвы на речке Сетунь. А первыми поселенцами городка стали писатели Демьян Бедный, Иванов, Гладков, Пастернак, Леонов, Оренбург и другие. Естественно, что новые жильцы вносили свои изменения в архитектуру и структуру коттеджей. Иногда эти переделки шли на пользу, а временами просто уродовали… Вкусы то у всех разные…
Правда, и здесь были нюансы, Ордера на вселение давали в первую очередь «правильным писателям», лояльным к власти. Если же кто – то начинал писать «не то», то дачу могли и отобрать. А то и того хуже.
Ну, что ж, хватит расслабляться, одернул я себя, сосредоточься. Пора и дело заняться. Поднялся на веранду дачи Дудинцева и услышал чуть слышный стрекот пишущей машинки. Выдохнув воздух, негромко постучал в деревянную дверь…
- Входите, не заперто, - услышал в ответ. Вошел, поздоровались. Может чайку с дорожки? - предложил хозяин. А, давайте, не помешает! Пока наполняли чашки, проверил и подключил диктофон. Так по чай и мы «поехали»…
Это было 30 с лишним лет назад. Давайте и мы вернемся с вами в то время.
Я – классовый враг.
- Владимир Дмитриевич, ваши книги широко известны. Куда меньше читатели знают об их авторе. Кто вы?
- Я классовый враг, к вашему сведению. Именно так назвал меня в свое время главный редактор журнала «Дружба народов» В. Смирнов, когда к нему к нему пришла одна читательница и горячо защищала мой роман «Не хлебом единым». Таких мы, добавил он, в восемнадцатом году к стенке ставили.
Родился я в 1918 году в помещичьей семье, на Украине. Однажды, как рассказывала мне об этом мать, к нам ворвались то ли красные, то ли зеленые, а может быть, махновцы. Поставили к стенке бабушку, дедушку и мать со мною на руках. Бабушку расстреляли, дед тут же умер. Мать, видя, что подходит ее очередь, уцепилась за ствол винтовки и опустила его вниз. Видно, этот жест как-то подействовал на налетчиков. Тот, что был постарше, сказал: «Ладно, не трогай ее».
Потом мать скиталась со мной по Украине, стала опереточной артисткой. Судьба свела ее с землемером Дмитрием Ивановичем Дудинцевым, она вышла за него замуж. Так я стал Дудинцевым. А то был бы Жихарев. Это старинный род.
Дмитрий Иванович Дудинцев многое мне дал. Это был настоящий интеллигент дореволюционной школы. Его записки по землеустройству написаны прекрасным русским языком. И когда я научился читать, эти красиво сложенные фразы были для меня первой школой литературного стиля.
У нас по праздникам часто собирались гости. Пили чай, мать садилась за рояль, отец пел. Для меня это была своего рода прививка к культуре. Однажды отец заметил, как я, пятилетний мальчишка, произношу ритмические фразы. И вот он как-то раз встает и говорит: «Объявляется конкурс на лучшее стихотворение в честь дня рождения нашей мамы. Премия победителю – большой игрушечный паровоз с вагонами». Я тут же стал п А конкурсы родители устраивали регулярно. Например, на лучшее произведение живописи. Вручали холст, краски, кисти… Для меня стало настоящей страстью участвовать в конкурсах, я искал их. Однажды читаю: объявляется конкурс в честь ХV11 съезда ВКП (б)… Я написал рассказ и послал…
- И что же, опять получили премию?
- Представьте себе. Через некоторое время в газетах опубликовали итоги конкурса. Первая премия не присуждалась, вторую не помню, кому дали, а третью получил ученик 22-й школы Дудинцев. Мой рассказ был помещен в лауреатский сборник. Кроме того, я получил 500 рублей. С тех пор я считал себя писателем.
Лауреатов, в том числе и меня, стали возить по разным городам для встреч с читателями. И когда меня привезли в Ленинград, то портье, заполнявший анкету в гостинице «Европейская», спросил: «Кто вы по профессии?», я с гордостью ответил: «Писатель». А мне было всего – то пятнадцать лет.
После окончания школы я поступил в юридический институт.
- Логичнее, наверное, было бы в литературный.
- Чтобы знать жизнь человека, мне необходимо было разобраться в том, что им движет. А этого, я считаю, нельзя понять, не изучив право, не зная теоретических основ и практики разбора отношений между людьми. Поэтому и пошел в московский юридический институт.
КАК ВО МНЕ УМЕРЛО НАИВНОЕ ДИТЯ
Я был очень жизнерадостным молодым человеком. Увлекался академической греблей, был наивен, словом, порхал по жизни. На первом курсе, помню, было нас 180 человек, окончило же институт всего девяносто. Над тем, почему они исчезали, не задумывался. Я не знал, что такое НКВД, а оно уже шло по моим пятам. Я же ничего не замечал.
И вот однажды меня вызвали к следователю. Он с ходу говорит:
- Есть данные, что вы вели контрреволюционные разговоры.
- Не было таких разговоров, - отвечаю. Смотрю, а он уже на машинке составляет протокол допроса.
- Вы, говорю ему, нарушаете такую-то статью процессуального кодекса. Воспроизводить показания свидетеля техническими средствами закон запрещает. Протокол надо оформлять от руки, потому что возможна фальсификация.
- Ха-а-а. Что там еще твой закон запрещает, - громко хохоча, следователь протягивает мне протокол: дескать, подпиши. Смотрю, а следователь за меня и ответы сочинил. Я отказался подписывать. И тут он меня ребром ладони ударил по носу: «Почему голову опустил?». Затем еще раз: «Почему нос задрал?». И в эти минуты во мне умерло наивное дитя. Так я получил первые уроки политической зрелости.
Потом были и другие. Один товарищ по работе – поэт Олег Бедарев, который несколько лет просидел в лагерях, сказал мне, что было заведено дело, в котором я обвинялся в связях с английской разведкой и подготовке покушения на Сталина. Я был даже главой террористической организации и завербовал Бедарева. Как я остался на свободе. Не знаю.
БРОСАЙ ВСЕ ДЕЛА. НЕМЕДЛЕННО САДИСЬ ПИСАТЬ.
- Расскажите, пожалуйста, о том, как вы пришли в литературу, как возникли замыслы ваших романов?
- После ранения на фронте меня направили работать в военную прокуратуру. А когда война окончилась, однажды читаю в «Комсомольской правде», что объявляется конкурс на рассказ для молодежи. Как вы сами догадываетесь, я принял в нем участие. Вторую премию поделили двое: я и, представьте себе, Константин Георгиевич Паустовский. Вот тогда я окончательно утвердился в мысли, что буду писателем.
А вскоре меня вызвал главный редактор «Комсомольской правды» и предложил место разъездного очеркиста при редколлегии. Много ездил, писал газетные рассказы.
Тогда действовал так называемый социальный заказ. Например, приглашает меня редактор журнала или газеты и говорит: «Дудинцев, через неделю Новый год. Срочно нужен новогодний рассказ. Там должен быть комсомолец, рабочий класс, производство, желательно металлургическое, социалистическое соревнование и любовь (и чтобы девушка была ударницей). И должен быть несознательный молодой рабочий, который своей ревностью к девушке мешает выполнению плана.
Я покупал гору «Беломорканала», запирался в комнате и вовсю дымил. Старался ввести в рассказ все то, о чем говорил редактор, насильственно складывал сюжет. И, представьте себе, получалось! За день до Нового года прихожу к редактору. Он читает: «То, что нужно! Немедленно в номер!». Я не знал тогда, что социальный заказ – это нечто совсем другое.
Вы спрашиваете, как возник замысел «Белых одежд»? Он не возник. Он явился в виде истинного социального заказа. Здесь я заодно затрону и роман «Не хлебом единым»…
ФАКТ И КОММЕНТАРИЙ.
В «Комсомольскую правду» приходило много писем от молодых ученых и изобретателей, потерпевших поражение в схватке с бюрократией. Как сейчас помню, один изобретатель открыл способ магнитного обогащения никеля. Провел много опытов, потратил немало личных средств. И при этом не получал совершенно никакой поддержки от руководства завода. И вдруг успех. Изобретение выдвинули на Сталинскую премию. В списке оказались министерские бюрократы, начальник главка, директор завода. А самого изобретателя забыли. И началась борьба за него. Закончилась она тем, что фамилию изобретателя все поставили… в конце списка.
Я ездил к таким людям, собирал документы, шел с ними в министерство, а и иногда и в суд. Не раз меня предупреждали, что зря этим делом занимаюсь, будет еще хуже. Да, конечно, многое не удавалось. Но вот изобретатели прослышали, что есть такой корреспондент, который берется за их защиту, шумит. И ко мне валом повалили документы, досье… У меня появилось много друзей среди людей этой беспокойной компании.
Однажды, когда вытащил на белый свет этот ворох бумаг, то почувствовал, что там затаилось какое-то большое произведение. Таких я никогда не писал. От коробки с бумагами исходил категорический приказ: «Бросай все дела, немедленно садись писать». И я сел и за шесть месяцев написал роман «Не хлебом единым». Я писал его, боясь, что меня за это посадят. Никому ничего не говорил, только жене. И как только кончил роман – умирает Сталин. Затем ХХ съезд КПСС. Меня встречает Константин Михайлович Симонов и спрашивает: «Дудинцев, нет ли у вас чего-нибудь поострее?» «Есть», - говорю и достаю готовую работу.
КАК Я СТАЛ ОЧЕРНИТЕЛЕМ
- Не слишком ли все просто получается? Создается впечатление, что вам крупно повезло.
- Погодите. Послушайте, что творилось дальше. Когда роман напечатали, его обсуждение было намечено провести в Доме литераторов. Народу набилось – просто половодье. Никак не войти. Ломлюсь, говорю: «Я автор». «Какой, к чертям, автор», - и к дверям не допустили. И все же мы с Симоновым пробрались в зал с черного хода. Сели в президиум. Вдруг смотрим: у входа какие-то одинаковые с лица молодые люди расталкивают публику. В зал входят несколько важных мужчин в строгих черных костюмах, садятся в кресла первого ряда. Достали блокноты, ручки с золотыми перьями, сидят, слушают. Я еще подумал: интересно, что же это будет?
И вот начали выступать писатели: Овечкин, Тендряков, Кетлинская и другие. Все в один голос говорят, что роман «Не хлебом единым» критичен, что его критичность соответствует решениям ХХ съезда партии, в духе времени. Симонов мне шепчет: «Молодцы, хорошо говорят». Потом на трибуну поднялся Константин Георгиевич Паустовский, с которым я счастливо разделил премию на конкурсе. «Правильно, - говорит, - Дудинцев врезал этим бюрократам - сволочам. Я их видел, плавал с ними в круизе вокруг Европы, у них подзобки и загривки вот какие».
Молодежь на галерке закричала, затопала. Тут Симонов толкает меня коленом и указывает на тех, кто в первом ряду (а у них ручки уже бегают в блокнотах), и говорит: «Все пропало».
И действительно, многое пропало. К этому времени роман «Не хлебом единым» должен был выйти в «Роман-газете». Он был уже набран. И надо же такому случиться: умирает директор издательства, некому подписать книгу в свет. И это как раз в то время, когда было обсуждение.
«Золотые перья» сделали свое дело. Пришел приказ: «Рассыпать набор». Дело даже не в том, что я потерял деньги. Я потерял 2,5 миллиона экземпляров романа, которые могли выйти в читательскую массу. И тогда бюрократы уже не могли бы меня оклеветать. А как рассыпали набор, пошли, как по мановению волшебной палочки, по всей стране разгромные статьи – громили и книгу, и тех, кто раньше хвалил роман. И стал я «очернителем».
А потом был специальный пленум писателей. На меня страшно орали. Галина Серебрякова рвала на груди гипюровую кофту: «Я сидела в лагере, но я благодарна партии, что она подвергла меня испытаниям, дала доказать, что я большевичка. А этот Дудинцев даже не был репрессирован, позволяет себе…». Другая писательница, не буду называть ее фамилию, сказала, как отрубила: «Если бы немцы захватили Москву, они бы всех нас перевешали, а Дудинцева сделали бы мэром».
Потом я этот кусочек воспроизвел в романе «Белые одежды».
ФАКТ и КОММЕНТАРИЙ.
И здесь писателя взял под свою защиту первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев. Ему же надо было как - то соответствовать наступившей сталинской оттепели. Прочел роман с интересом, констатировал он с трибуны. Мол, бывают книги, которые читаешь и при этом слегка покалываешь себя булавкой, чтобы не уснуть. Дудинцева Хрущев, по его словам, читал «без булавки». Так с легкой руки Никиты Сергеевича Дудинцев стал «прикольным».
Вышел на трибуну и я. И, знаете, аудитория потеплела ко мне. Так всегда бывает, когда не врешь. Сошел с трибуны под аплодисменты. И сразу же объявили перерыв на сутки. А на следующий день мне прямо-таки устроили небывалый разгром (и Хрущев не помог с его булавкой – прим. авт.). Я был так расстроен, что ничего не мог сказать в оправдание. Начались суровые времена. Все окна государственных касс были для меня закрыты. А Симонова услали на два года в Ташкент…
«БЕЛЫЕ ОДЕЖДЫ» ПОДАРИЛИ МНЕ …БЮРОКРАТЫ
- Вероятно, это был самый тяжкий период не только в творчестве, но и в повседневной жизни?
- Да, это так. В те тяжелые времена у меня было четверо детей. Их ведь надо было чем-то кормить… И вот здесь я бесконечно благодарен… бюрократам. За что? Во-первых, они подарили мне прекрасных друзей. Во-вторых, воспитали мне замечательных детей, сделали их моими лучшими друзьями. И, в-третьих, бюрократы подарили мне новый роман – «Белые одежды».
- Поясните…
- Все очень просто. Бюрократы переусердствовали в давлении на меня. А были не правы, и читатели это почувствовали. До сих пор помню тот день… Денег нет ни копейки, в квартире эхо, мебель вся продана. И вдруг слышу, как из моего кабинета жена кричит: «Скорей иди сюда». Оказывается, при уборке она подняла на столе картон, а там – пачка денег. Откуда? Видимо, кто-то из моих многочисленных посетителей положил деньги.
Были и другие случаи. Приносит почтальон заказное письмо. А в нем сберкнижка на предъявителя, неизвестно кем посланная - 500 рублей. Если бы пять тысяч – дар был бы не таким ценным. Дарил трудящийся человек. Или, например, звонят под Новый год. Открываю. Стоит какой-то человек в халате, в руках накладная, а перед ним огромный сосновый ящик.
- Вы Дудинцев? Заказывали продукты в гастрономе?
- Нет, - отвечаю.
- Чего вы мне голову морочите, - рассердился тот. – Расписывайтесь и забирайте.
С трудом вносим ящик в квартиру, а дети уже запрыгали – понимают, что к чему. Вскрываем, чего там только нет: и балык, и рыба, и конфеты… В общем, месяца на два нам этого хватило. Прислал какой-то влиятельный товарищ. Оказывается, был на моей стороне.
ФАКТ и КОММЕНТАРИЙ.
(Из воспоминаний дочери Дудинцева Марии).
- Отец был человеком очень простым, веселым, обаятельным, с хорошим чувством юмора. Мог враз развеселить компанию до невозможности. Когда справляли Новый год, мама наряжалась Снегурочкой и выходила на балкон, чтобы быть по настоящему холодной. Отец надевал на себя медвежью шкуру и на руках приносил мать в комнату.
В семье был авторитарным лидером, характер как у Льва Толстова, железной рукой управлял семьей. Определял какую одежду могла носить мать, а какую мы.
Очень любил задавать пиры, поэтом у в доме никогда не было значительны накоплений. Уж если задумывал купит осетра, ему было неважно сколько он стоит. А когда появлялись деньги, то сразу же тратились. Это было то самое «не хлебом единым». Его направленность на философские мысли передалась и нам. Наши беседы на эти темы длились часами за вечерним чаем.
Сегодня литературное наследие и память об отце замалчивают. К сожалению.
Спрашиваете, как подарили мне бюрократы роман «Белые одежды»? Ко мне зачастили генетики, гонимые Лысенко. Приносили документы, рассказывали… Короче говоря, опять получил я социальный заказ, на который нельзя было не откликнуться. Опять сел за письменный стол и опять должен был скрывать рукопись, потому что было брежневское время. К тому же меня несколько раз вызывали на Лубянку. Там я пополнился новыми «впечатлениями», которые вошли в роман. А тут ХХV11 съезд КПСС. Мне звонят из журнала, мол, не ли чего поострее?
Есть, говорю. Но «Новый мир» не опубликовал роман. Прочитав его, в редакции несколько «замялись». И отказались от него. Но к этому времени роман был размножен, начал ходить по стране и попал в Ленинград, в журнал «Нева». Там сказали: «Будем печатать». Заключили со мною договор.
Но на пути опять встала цензура. Началась борьба, и, надо сказать, дело продвигалось трудно. Тогда из «Невы» дали телеграмму в Москву, в главный штаб перестройки. Изложили суть обстановки. А через сутки цензор звонит главному редактору: «Можете печатать».
- Выходит, что своим появлением роман «Белые одежды» обязан главному штабу перестройки?
- Получается, так..
И КОТ ПЕРЕСТАЛ ХВАТАТЬ МЯСО
- Раз уж коснулись перестройки. Давайте продолжим эту тему. Владимир Дмитриевич, на ваш взгляд, что дала перестройка человеку творческого труда?
- Человеку творческого труда перестройка дала самое главное – возможность не лгать, возможность вступить в непосредственный контакт с жизнью, с людьми и плоды этого контакта без всякой лжи переносить в произведение вместе с мыслями, которым тоже дана свобода. Они освобождены от цепей внутреннего редактора, который управлял нами раньше.
- Но рецидивы, наверное, остались?
Можно дать образ? Однажды, много лет назад мне случилось быть в украинской деревне. И как-то довелось сидеть за обеденным столом в большой крестьянской семье.
Взрослые и дети хлебали щи из одной большой миски. Тут же, рядом, сидел кот, который лапой показывал людям, где лежит мясо. Спрашиваю, что это за интересный кот? А он когда-то имел дурную привычку хватать лапой мясо, объяснили мне, и за это получал по ней ложкой. И кот перестал хватать. Ему хотелось, но лапа болела и кот помнил: брать мясо нельзя. Вот ответ на ваш вопрос.
Художник, задачей которого всегда являлось хватать «мясо», то есть брать из жизни то, что типично, в условиях сталинщины и брежневщины получал ложкой по «лапе» и постепенно привык. В его душе образовался внутренний редактор, который останавливал тогда, когда из жизни нужно было вынуть нечто самое главное, самое необходимое для людей. Перестройка освобождает человека творческого труда от этого ужасного рефлекса.
- Вы многое повидали на своем веку, и жизнь не раз менялась на ваших глазах. Как бы вы сформулировали наше время: что вас тревожит и обнадеживает в нем как гражданина?
- Меня обнадеживает то, что поломан и разрушен гипноз 70-летней жизни, при которой в людях подавляли всяческую инициативу и заставляли постоянно кланяться. Хоть и была Октябрьская революция, но, и как сто лет назад, все подчинялись каким-то авторитетам, существовал свой Бенкендорф, который следил за всем и вся.
Одним из страшнейших был Андрей Жданов (секретарь ЦК ВКП(б), Председатель Верховного Совета РСФСР – прим авт.). И сложился гипноз, «кот перестал хватать мясо». В людях выработался позорнейший рефлекс – страх, опасение за свою жизнь. Тут уж не до прямых контактов с жизнью, не до творчества.
И что еще страшнее, параллельно возникал другой рефлекс, другая привычка. Понимаете, многим хотелось все-таки быть таким, как Пушкин, таким, как Гоголь, как Толстой. А как станешь? Не только таланта – и смелости нет.
Поэтому появилась особая порода писателей, художников, которые внешне, с большими усилиями вырабатывали в себе «писательскую» внешность, а в своих творениях – какие-то формальные особенности письма. Чтобы народ думал: это писатель.
Но происшедшие в нашем обществе перемены освободили нас от гипноза и положили начало формированию настоящей грибницы, из которой вырастут затем хорошие плодовые тела. Это обнадеживает и вселяет уверенность.
СТРОКА ИЗ ЛИЧНОГО ДЕЛА.
(эксклюзив от жены писателя – Татьяны Дудинцевой).
- Чем он меня подкупил? Он пел мне романсы!
КАК ОВЛАДЕТЬ ПОСРЕДСТВЕННОСТЬЮ?
Настораживает же то обстоятельство, то этот 70-летний гипноз зашел очень далеко. Здесь надо сказать, что человеческое общество неоднородно. Есть люди одаренные и умные, но есть дураки и посредственности. Причем вторых больше, чем первых. Так вот, эти люди тоже были подвергнуты тому же гипнозу. И в них он сидит прочнее, чем в одаренных. Умный человек ждал раскрепощения и с радостью сбросил с себя цепи этого гипноза, начинает реализовывать свой талант, ибо нет большего наслаждения, чем радость реализации таланта.
А посредственность не видит даже возможностей сбросить «цепи», потому что в условиях свободы ее ничто не манит, у нее нет таланта, который она могла бы реализовать. Посредственность привыкла работать под чужим руководством, плясать под чужую дудку. Поэтому и напоминает она в условиях свободы рыбу, выброшенную на лед.
А ведь у нас все имеют избирательные права. Так вот, когда мы выбирали народных депутатов, посредственность по старой привычке голосовала под чужую дудку. И это в немалой степени проявляется и на сессиях, съездах.
Когда же, наконец, наша посредственность научится наслаждаться благами свободы? Пока получается так, что иные чувствуют благо свободы как тяжелую гирю, которую невозможно нести. Понимаете, свободу рассматривают как тяжелую упряжку, которая заставляет делать какие-то н которая заставляет делать какие-то непривычные движения.
Но происшедшие в нашем обществе перемены освободили нас от гипноза и положили начало формированию настоящей грибницы, из которой вырастут затем хорошие плодовые тела. Это обнадеживает и вселяет уверенность.
ФАКТ и КОММЕНТАРИЙ.
И еще. Настораживает то, что реакционная часть общества, для которой сталинские и брежневские времена были родной стихией, кинулись к посредственности, чтобы сохранить контакт. Она ей что-то иногда дает: выбирает в депутаты и выплачивает приличные деньги. Не умеющий размышлять, никогда не сможет их заработать, кроме как послушно голосуя по намекам бюрократии. Чувствуете, какая складывается коллизия.
Это вызывает серьезные опасения и налагает на прогрессивных людей нашего общества специфическую задачу – надо овладевать посредственностью, проникать в ее умы и сердца. Это может быть достигнуто путем ее образования, открытием перед ней хоть небольших, но возможностей творческого труда.
СЛОМАТЬ ЗАМОК НА ПЕРСПЕКТИВЕ
- Вы не находите, что страна обречена на «лихорадку» до тех пор, пока каждому человеку не будет предоставлена возможность сполна реализовать свой потенциал. Взять хотя бы для примера многострадальную русскую деревню. Чтобы спасти и возродить ее, необходимо создать такие условия крестьянину, при которых он в полной мере реализовал бы свой потенциал земледельца. Но что, по - вашему, необходимо сделать для этого в первую очередь .
- Я вижу здесь только один выход – крестьянину надо отдать землю. А ему боятся ее отдавать, ссылаясь при этом, например, на нехватку малогабаритной техники. Вы знаете, в этой отговорке я вижу неуклюжую попытку бюрократа приостановить процесс передачи земли крестьянину. Боятся, что когда он получит малогабаритную технику, то в полный голос потребует: отдайте мне, наконец, землю, я хочу трудиться на ней. А если не будет трактора, то появится лошадка. Во всяком случае, даже с сохой крестьянин-творец может больше производить продукции, чем мы сейчас получаем.
Мы не знаем, забыли, что такое настоящий крестьянин. А я его наблюдал. Вот, например, мой сосед в деревне, где у меня участок. Еще недавно ему запрещалось косить траву для коровы. И у него никогда не было видно сена на дворе. Оно было спрятано на чердаке. Если бы его поймали, ему грозили бы серьезные неприятности. А у нас был участковый уполномоченный, который знал, где лежит сено. И время от времени он похаживал к соседу и шантажировал его. Приходилось моему знакомому выставлять самогон на стол.
Откуда же сосед брал сено? А он ночью ехал со своей тачкой на Волгу, залезал по горло в болотистую заводь реки и косил серпом водоросли и осоку. Все это он ухитрялся каким-то образом просушивать и потом складывал в свою заначку. Вот он какой, крестьянин.
Я обращаюсь от имени этого крестьянина, всей деревни, своего имени к правительству: отдайте крестьянину землю. Надо выполнять обещание Ленина, ради которого землепашец пошел в революцию. Как только у него будет земля, все наладится. Не только прилавок обогатится, но и решится проблема экологии. Сразу появятся экономические стимулы во всей нашей экономики.
- Вот вы говорите: отдать землю крестьянам. Так ведь нет их уже в сотнях и тысячах российских деревень. А те, что остались, доживают свой век, да соображают «на троих». Может быть, я утрирую, но вряд ли в их сердцах осталась тяга к земле. Просто они упустили время, чтобы уехать, как это сделали десятки сотни тысяч. Они что обречены стать последними из «могикан»?
- Этим людям ничего не надо только потому, что на поле, на природе, на земле, на их инициативе, на перспективе в жизни, как крестьянина, висит громадный стальной замок. Понимаете, они не могут «сделаться». Если они сидят и пьют, значит, это люди, в которых еще не умер крестьянин. Если они перестанут пить и поедут в город, заделаются там подсобниками, каменщиками , дворниками, то можете на них как на крестьянах ставить крест. А в них еще теплится их крестьянский талант. Поэтому и тоскуют, поэтому и пьют.
Я думаю, если бы мне повесили замок на издание моих произведений, так, чтобы не было никакого просвета, то я, может быть, тоже стал бы пьянствовать. Я, может быть, кистень бы взял и пошел бы на большую дорогу. И я бы участвовал в драках.
Дерутся, пьянствуют, бездельничают люди, которые верны своему призванию, не находящие для него творческого выхода. Отдайте землю крестьянину, да так, чтобы было не семь пятниц на неделе, и был закон, который отдает землю на 100 лет, навечно. Тогда эти молодые люди бросят пить. Они придут, начнут пахать, начнут мечтать. Они начнут мечтать о собственном доме, о буренке. И около них откуда-то непременно появятся жены. Такие же мечтательницы.
Сначала из них выделится один или двое. Построит себе хутор, начнет работать. Остальные будут ходить вокруг да около. Может быть, даже будут завидовать, мешать. Нужно, чтобы тот участковый, который пугал моего соседа, охранял бы того первого крестьянина. В общем, надо сделать все возможное, чтобы таланты, которые есть в человеке, соединились с землей. И тогда все появится.
- И все же, видимо, это долгий мучительный процесс.
- Вы знаете, я думаю, что не такой долгий. Все дело в том, что нужно больше решительности в штабе перестройки. А то все выдумывают какие-то формулировки, которые вызывают у крестьянина лишь недоверие.
Я ПОДУМАЮ И РИСКНУ
- Владимир Дмитриевич, какие качества, на ваш взгляд, нужны сейчас человеку, чтобы он сполна реализовал свой талант на пользу общества?
- Я всегда ценил в людях свободу. Но есть несколько ее понятий. Есть формула, что свобода – это осознанная необходимость. Я ее не принимаю, потому что если имеется необходимость, то я не хочу ее осознавать. Вот у нас жизнь наводнена бюрократами. Это необходимость. Но я ее не осознаю, я не хочу ей подчиняться
Есть свобода как обстоятельство. Например, в опере «Князь Игорь» ее главный герой поет: «О, дайте, дайте мне свободу, я свой позор сумею искупить». Значит, если ему кто-то извне не даст свободы, то он не сумеет искупить свой позор. Здесь он рассматривает свободу как обстоятельство. Вот его огородили плетнем и сказали: «Не перешагивай. Это запрещено. Расстреляем, если перелезешь». Он и подчиняется.
Но есть еще свобода как качество. Это свобода – внутреннее качество человека. Качественно свободный человек говорит: «Мне свободу, как князю Игорю не дают, но я ее возьму. Пусть мне даже угрожает смерть. Но сейчас я подумаю и рискну». И герой предпринимает какие-то меры и освобождается. И что-то создает… Вот этот человек качественно свободный. Вот это свойство я ценю в людях.
Вот такой человек – опора для перестройки, такой человек – опора прогрессу, такой человек – опора нашему обществу.
- И последний, традиционный вопрос: над чем вы сейчас работаете?
– Ни над чем. Постоянно встречаюсь с читателями и проветриваю мозги. Одновременно ожидаю, что получу от них какую-нибудь свежую идею, новый социальный заказ. Когда это произойдет, я напишу новый роман. И он, если напишу, будет лучше тех двух, потому что, как мне кажется, я расту. Я чувствую, что расту.
Интервью вел Сергей ЗЫКОВ,
парламентский корреспондент газеты «Горьковская правда».
Дачный поселок Переделкино. Май 1989 года.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Я МОЗГАМИ ПАХАЛ ЭТУ НИВУ.
После окончания интервью я встал, поблагодарил за встречу и уже собрался уходить. Погоди-ка, остановил меня мэтр. Он повернулся к стоявшей у стены книжной полке и взял альбом с фотографиями. нее книгу. «Белые одежды», прочитал я на титульном листе.
Владимир Дмитриевич снова сел за стол, открыл альбом и выбрал свою книгу «Белые одежды» и фотографию. Перевернул ее и размашисто написал на оборотной стороне: «В. Дудинцев. Спасибо за честь».
Я с благодарностью принял из рук писателя его фотографию с автографом. До сих пор она открывает первые страницы нашего семейного альбома. Временами я беру его в руки, вновь всматриваюсь в черты писателя в руки и снова и снова благодарю судьбу за то, что
Я с благодарностью принял из рук писателя его фотографию с автографом. До сих пор она открывает первые страницы нашего семейного альбома. Временами я беру его в руки, вновь всматриваюсь в черты писателя в руки и снова и снова благодарю судьбу за то, что она подарила мне встречу с этим выдающимся человеком России.
РС. Прощаясь с Дудинцевым, я даже не мог себе представить, что через несколько лет судьба
Буквально через неделю я подготовил текст интервью на утверждение и согласовал с Дудинцевым время и место встречи. Подкорректировав в ряде мест текст, Владимир Дмитриевич предложил закрепить его рюмочкой коньяка.
Видимо его янтарные капли позитивно подействовали на наш духовный настрой и невольно мы продолжили, а вернее акцентировали свое внимание на одном из мест интервью Дудинцева, в котором он говорил об извечной борьбе добра со злом. Я имею в виду то, через какие препоны буквально продирались к читателям романы Дудинцева.
СВЯЗАННОЕ ДОБРО
- Помните, - говорит мой собеседник, я упоминал о том, какую выволочку мне устроили при обсуждении романа «Не хлебом единым» на специальном пленуме Союзе писателей? Некоторые уважаемые мною коллеги прямым текстом клеймили меня с трибуны: мол, враг хитер и коварен, порой и не знаешь, где притаился. И вы знаете, я даже Симонову ничего в вину не ставлю, хотя и он выступал в отношении меня как прокурор. Уже потом, когда я отошел от обид и клеветы и все осмыслил, то понял, что он именно так и должен был выступать.
Скажите, если ракета запустила на орбиту спутник, что с ней происходит дальше?
- Я думаю одно, наверное, сгореть.
- Совершенно верно, она должна войти в плотные слои атмосферы и сгореть. Или как-то хитро приземлиться, чтобы с ее помощью можно было запустить еще один спутник. По -моему и надо стремиться к тому, чтобы запустить второй спутник. Об этом говорит тактика добра.
ТОПОР И КОШЕЛЕК НАПРАВЛЯЕТ ГОЛОВА
- Выходит, к добру не приемлема формула «Цель оправдывает средства»?
- Ее надо забыть, как порочную. Логика и философия однозначно свидетельствуют о том, что средство не может быть тем объектом, против которого могут быть направлены обвинения и оправдания. Средство индифферентно. Зачем же мы его подставляем в формулу «Цель оправдывает средства»? Скажите, разве мы можем оправдать топор, который участвовал в убийстве? Разве мы можем оправдать руку, которая полезла в чужой карман и украла кошелек? Топор и кошелек направляет голова.
Поэтому наряду с порочной формулой «Цель оправдывает средства» существует еще и понятие умысла, которое сложилось в человеческом обществе в ходе его практики, отношений между добром и злом. Еще в те времена, когда был кодекс Хаммурапи, человечеством был открыт злой умысел. И судьи уже тогда решали: волей вольною или нехотя? Эта формула до сих пор не меняется.
Отсюда проистекает мое открытие: что добро и зло суть явления или силы надисторические и неизменяемые совершенно. Злой умысел, вот вам историческое доказательство, был во все времена: в кодексе Наполеона, в гитлеровских законах, в Русской правде. И в нашем уголовном кодексе, не который есть, а который еще будет, я вам предсказываю, обязательно сохранится злой умысел.
Вы знаете, зло всегда маскируется добром. Агрессор никогда не говорит: «Я иду вас убивать». Он говорит: «Я протягиваю вам руку помощи». Он находит у несчастных, на кого он нападает, пяток человек, которые по его подсказке создают правительство в изгнании и потом кричат о помощи… И тогда агрессор вводит войска и протягивает руку помощи, в которой у него оружие.
Я ее обосновываю в «Белых одеждах». Добро должно обязательно добиваться победы над злом. А какие при этом добро применяет методы борьбы – все равно. Ему все разрешается, потому что зло, как сила, никогда не задумывается над моральностью своего поведения. Оно всегда использует то оружие, которое будет наиболее верным для него. Так было, например, когда рассыпали набор «Не хлебом единым».
Поэтому наряду с порочной формулой «Цель оправдывает средства» существует еще и понятие умысла, которое сложилось в человеческом обществе в ходе его практики, отношений между добром и злом. Еще в те времена, когда был кодекс Хаммурапи, человечеством был открыт злой умысел. И судьи уже тогда решали: волей вольною или нехотя? Эта формула до сих пор не меняется.
Вы знаете, зло всегда маскируется добром. Агрессор никогда не говорит: «Я иду вас убивать». Он говорит: «Я протягиваю вам руку помощи». Он находит у несчастных, на кого он нападает, пяток человек, которые по его подсказке создают правительство в изгнании и потом кричат о помощи… И тогда агрессор вводит войска и протягивает руку помощи, в которой у него оружие.
ДОБРО ДУМАЕТ ВСЕГДА
- Хорошо, но как тогда отличить злой умысел от доброго, если первый так отлично может маскироваться?
- Все просто. Давайте посмотрим, что есть злой умысел. Если исполнитель предвидел преступные последствия своего деяния, желал или сознательно допускал их, то в этом случае мы и сталкиваемся со злым умыслом.
- Тогда почему бы добру не быть с кулаками, чтобы защитить себя?
- Не с кулаками. Оно должно быть хитрым, коварным, способным к притворству и к молниеносному удару. Так действовали представители классической генетики, борясь с «лысенковщиной», которая не озабочивалась мыслью: а имею ли я право давить на кого-то, лишать зарплаты, присваивать чужую работу?
Поверьте, зло никогда не думает об этом. А добро всегда. Поэтому-то я и работал так сильно, мозгами пахал эту ниву, чтобы вооружить добро правильной тактикой борьбы Надо быть хитрым и обязательно победить.
Я скажу вам, что в недавнее время и меня можно было назвать диссидентом. И меня могли выслать. Но я был хитрый и молчал. А враги меня провоцировали. Мне бы взвиться и закричать, тут бы и попал в диссиденты. Но я не взвился и не закричал. Правда, здесь в твоем сознании могут возникать еще вопросы: «А прав ли я?», «А добро ли ты есть или зло?», «Почему ты себя считаешь правым?». Если ты задаешься такими вопросами: мол, не сволочь ли я, раз позволяю себе такие вещи, то это само по себе есть критерий того, что ты добрый человек.
Зло никогда не задает себе таких вопросов, не теряет на это время. Оно занимается другим делом: как бы объегорить и остаться безнаказанным. Притом все получит самым кратчайшим путем.
- Выходит, наказывать зло надо его же методами?
- Я скажу так. Когда к нам вторгаются фашисты и начинают жечь города и убивать детей, женщин и стариков, должны мы в них стрелять? Или против захватчиков надо организовать крестный ход? Я полагаю, что мы должны отвечать огнем.
То же самое с насильниками и убийцами. Они же объявляют нам войну. Я считаю, что с ними надо бороться их же оружием. Ибо против зла действенно только другое зло, с помощью которого добро вынуждено обороняться.
У камина беседовал Сергей ЗЫКОВ,
парламентский корреспондент газеты «Горьковская правда».
Дачный поселок Переделкино.
Май 1990 года.
Р.С. К моему большому сожалению, это короткое интервью не попало в печать по ряду причин. Тем не менее, оно приоткрыло мне новые черты характера писателя, незнакомые для массовой аудитории. Это была наша последняя встреча.
Р.С.С. Даже сегодня мне сложно ответить на эти, казалось бы, простые, но такие памятные для меня слова писателя. Тридцать долгих лет прошло с нашей встречи, а я до сих пор помню его одухотворенное лицо и благодарен Писателю с большой буквы, который встретился со мною глазами и пожал руку, не раз угощал у себя чашечкой крепкого кофе и, порой, говорил не только о своих книгах.
Спасибо, за честь, Мастер.
Цитата от Дудинцева:
- Где вера, там больше всего спешат от верящего что-нибудь да получить.
- Белые одежды» - это лучше, чем закричать. У меня своя тактика.
ПАМЯТНОЕ
ЕГО НЕРОЖДЕННОЕ ДИТЯ
НА ИЗЛОМЕ. В КОТОРЫЙ РАЗ!
Я переминался с ноги на ногу перед лежащим на кровати человеком и что - то смущенно говорил о наших прежних встречах, разговорах один на один, желал ему побыстрее выздороветь, а Владимир Дмитриевич Дудинцев, автор нашумевших в перестроечное время романов «Не хлебом единым» и «белые одежды», лишь молча смотрел на меня…
Судьба, в который уже раз, испытывала на излом этого сильного духом человека. Вот и сейчас она нанесла ему очередной коварный удар. Писатель почти полностью недвижим и не может говорить. Он в состоянии лишь, да и то с большим трудом, написать несколько слов и тем самым показать, что по-прежнему сохраняет ясность ума и неутолимую жажду
МЕНЯ ЛЮБИЛИ СТАВИТЬ К СТЕНКЕ…
Собственно говоря, вся жизнь Владимира Дмитриевича была испытанием, начиная с самого раннего детства. Уже тогда его поставили к стенке под остро пахнущие порохом черные дула винтовок. Не знаю, в связи с чем, но этот случай, рассказанный когда-то мне самим Дудинцевым, всплыл в моей памяти, когда я беспомощно смотрел в беззащитные глаза снова «приставленного к стенке» писателя. Может быть, такими же глазами он смотрел на своих убийц и тогда, в далеком 1918 году?
«Родился я, - вспоминал тогда писатель, - в 1918 году в помещичьей семье на Украине. Однажды, как потом рассказывала мне мать, к нам ворвались то ли красные, то ли зеленые, а может быть, и махновцы. Сразу же поставили к стенке бабушку с дедушкой и мать со мною на руках. Бабушку сразу расстреляли, дед, не выдержав, тут же умер. Мать, видя, что подходит и ее очередь, уцепилась за ствол винтовки и опустила ее вниз. Видно этот отчаянный жест как-то умиротворяюще подействовал на налетчиков. Тот, из них, что был постарше, махнул рукой: «Ладно, не трогайте ее».
Так мать спасла своего ребенка, а нам будущего российского писателя.
А потом Дудинцева не раз ставили «к стенке»: то ли речь заходила о его жизни и смерти, то ли о дискредитации Владимира Дмитриевича как писателя и гражданина. Еще будучи студентом юридического института, он обвинялся НКВД (народный комиссариат внутренних дел – прим. автора) в связях с английской разведкой и подготовке покушения на Сталина. Мало того, молодого студента «превратили» в главу террористической организации. «Как я после всего этого остался на свободе, - недоумевал потом писатель, - не знаю.
КАК Я СТАЛ ОЧЕРНИТЕЛЕМ
А после выхода в свет романа «не хлебом единым», который Дудинцев писал тайком шесть месяцев, его объявили … очернителем. В чем только не обвиняли автора. Порой доходило до абсурда. Так на пленуме Союза журналистов одна из выступающих сказала, как отрубила: мол, если бы немцы захватили Москву, они бы всех нас перевешали, а Дудинцева сделали бы мэром. Потом этот «прокурорский кусочек» писатель воспроизвел в своем нашумевшем романе «Белые одежды».
Для Дудинцева наступили суровые времена. Его выгнали с работы, а ведь на руках осталась семья и четверо детей, которых надо было чем-то кормить. Случались дни, вспоминает писатель, когда в доме не оставалось ни копейки денег и в квартире гуляло… эхо, так как вся мебель была продана. И если бы не бескорыстная помощь и поддержка друзей, многочисленных, порой даже безвестных почитателей его таланта, неизвестно, как бы существовали.
Другой бы на его месте озлобился на своих гонителей, а Дудинцев был … благодарен им. Помнится, в свое время, несколько лет назад, я с недоумением посмотрел на своего собеседника, когда услышал его неожиданное признание. Оказывается, именно трудности и невзгоды подарили писателю прекрасных друзей, еще прочнее сплотили семью. Мало того, гонители прямо-таки … вынудили Дудинцева написать новый роман «Белые одежды».
- Все очень просто, - разъяснял мне писатель. – Бюрократы слишком переусердствовали в давлении на меня. В противовес им ко мне зачастили ученые – генетики, гонимые Лысенко (Трофим Лысенко – директор Института генетики АН СССР, академик, Герой Социалистического Труда, лауреат трех сталинских премий. С его именем связаны нападки на ученых – генетиков и оппонентов академика, считавших учение Лысенко псевдонаучным направлением в биологии – прим. авт.). Они рассказывали о своих проблемах, приносили документы. Короче говоря, я как бы получил от них социальный заказ, на который не мог не откликнуться.
СЧАСТЬЕ ПРИНЕС ХХ11 СЪЕЗД КПСС
Я опять сел за письменный стол и снова должен был скрывать свою рукопись, потому что было брежневское время (Дудинцев начал писать роман в 1966 году, а опубликован он был только в 1987 году – 20 лет лежал в столе! – прим. авт.). К тому же меня несколько раз вызывали на Лубянку (в свое время здание ВЧК, НКГБ, МГБ,КГБ и ФСБ на Лубянской площади в Москве – прим. авт.). Там я пополнился новыми «впечатлениями», которые затем вошли в роман. А тут, к счастью, подоспел ХХ11 съезд КПСС, и после некоторых проволочек роман все же был опубликован».
читателей, встречи с ними и, конечно же, радость и гордость близких за мужа и отца. Хотя и здесь, справедливости ради, надо заметить, Дудинцеву пришлось в свое время завоевывать литературный авторитет. Даже в семье.
ФАКТ и КОММЕНТАРИЙ
- Вы знаете, - говорит пригласившая меня в гости жена писателя Наталья Федоровна, - я сама начала признавать мужа как писателя только после романа «Не хлебом единым», который был опубликован в 1956 году. Здесь он выступил совершенно иным для меня человеком.
В это время я с детьми была в доме творчества Коктебеля. С отдыхающей здесь публикой, которая до этого не обращала на нас абсолютно никакого внимания, происходило нечто невероятное. Ко мне вдруг А потом на писателя обрушились признание и успех, восторженные письма – отклики начали подходить писатели и артисты, интересоваться творчеством мужа, его только что вышедшим романом.
КАК БЛАГОДАРНОСТЬ ПОБЕДИЛА ИНСУЛЬТ
Судьбу первого романа повторили и «Белые одежды», которые вышли в 1986 году (через 20 лет после написания – прим. авт.). В то время муж попал в реанимацию первой городской больницы, все врачи которой поголовно были его читателями. Они приложили немало сил, чтобы спасти Владимира Дмитриевича. Уже позднее мне сказали, что надежды на его спасение почти не было.
В тот раз Дудинцев сумел вырваться из смертельных объятий инсульта. Думается, что здесь сыграл свою роль не только профессионализм врачей, но и теплая волна людской благодарности, которые выражали читатели в своих письмах. Она подпитывала больного писателя и являлась наглядным свидетельством, что он является неотъемлемой частью общества.
Шесть лет назад, уже прощаясь с писателем, я все не мог удержаться (просто не мог не спросить – прим. авт.) и поинтересоваться: над чем он сейчас работает. Пока ни над чем, ответил он. Сейчас мол, постоянно встречаюсь с читателями и проветриваю мозги. Надеюсь, что напишу новый роман, и он будет лучше двух прежних, потому что я расту…
… Я вглядывался в беззащитные, все понимающие глаза Дудинцева и обреченно думал: ну как же так, почему судьба так безжалостно и несправедливо обошлась с человеком, который еще мог бы дарить людям свое духовное богатство, помочь им справиться с тяготами нынешней жизни?
МУЖ УЖЕ ПИШЕТ РОМАН…
- Не открою большого секрета, - поделилась со мною Наталья Федоровна, - но перед вторым инсультом муж приступил к работе над романом. Он у него уже сложился. Название своего будущего произведения он обозначил сразу – «Дитя». Речь в нем должна идти о человеке, который, несмотря на тяжелые жизненные невзгоды, все же сохранил какую-то детскую доверчивость и чистоту. До самого последнего дня своей жизни он оставался именно таким.
Я знаю, что в этот раз муж решил написать автобиографический роман, главным действующим лицом которого должен быть писатель.
К сожалению, у мужа сейчас очень сложное состояние здоровья. Он выглядит малоподвижным, не говорит, но потерял способность мыслить. У него ясная голова, он по-прежнему интересуется политикой, время от времени записывает отдельные мысли по поводу романа, но не может даже в течение получаса сосредоточенно писать и читать. Это и мешает ему нынче активно работать.
… На прощание Владимир Дмитриевич сделал мне неожиданный подарок. С трудом держа в руке перо, он написал на обложке романа «Белые одежды» благодарственные слова нижегородскому журналисту: «Уважаемому Сергею Александровичу Зыкову. Спасибо за визит к заболевшему автору».
В. Дудинцев. 2.11.96.
СВОБОДА – ЭТО ВНУТРЕННЕЕ КАЧЕСТВО…
Сейчас я иногда перелистываю страницы «Белых одежд», с которых до сих пор не угасает голос человека с неумным стремлением к творческой свободе. И это далеко не случайно, так как для самого Дудинцева, говоря его же словами, свобода означает в первую очередь внутреннее качество жизни. В какое бы безвыходное положение не попадал такой человек, он обязан найти выход, не поступаясь своей свободой. Надо только подумать и … рискнуть, любил повторять писатель. Ибо только в этом случае можно освободиться и что-то создать…
Мне кажется, что нынче Владимир Дмитриевич находится именно в таком почти безвыходном положении. Он снова стоит у стенки. Сейчас он думает…
Сергей Зыков,
парламентский корреспондент газеты «Нижегородская правда».
Поселок Переделкино, дача Дудинцева.
Ноябрь 1996г
Цитата от Дудинцева: «Счастье…никогда не бывает сладким… Оно подкрашено горечью».
РС. Владимир Дудинцев умер 22 июля 1998 года., похоронен на кладбище Ракитки и унес свой недописанный роман «Дитя» с собой.
Известное выражение «К нему не зарастет народная тропа…» к писателю, дважды всколыхнувшего своим творчеством всю интеллектуальную Россию, видимо, не относится…
Достаточно взглянуть на поросшую бурьяном могилу Владимира Дмитриевича. Горько…