Мне тридцать восемь. Через месяц у меня появится дочь. Ей четырнадцать.
Путь к ней был длиннее, чем дорога к Андрею. Десять лет назад мой первый брак разбился о диагноз «бесплодие неясного генеза».
– Не хочу никого усыновлять, Катя, – сказал муж, уезжая. – Мне нужен свой ребенок.
С тех пор я выстроила жизнь-крепость. Успешный карьерный путь арт-директора в небольшом издательстве, уютная квартира, путешествия с подругами. И тихий, заповедный уголок души, куда доступ был закрыт даже для меня самой – уголок, где жила тень никогда не родившейся матери.
Замуж я больше не хотела. Но с Андреем все было ясно почти с первой встречи. Два взрослых человека, чуть уставшие от одиночества и неверных выборов, мы узнали друг друга как-то сразу. Было ощущение, что он сошел со страниц моего любимого, зачитанного до дыр, романа. Там у главной героини была чудесная дочь. И я мечтала о такой же много лет, даже когда уже перестала верить, что это возможно. А теперь счастье по имени Яна стоит на пороге моей жизни.
С ее отцом мы встретились на свадьбе общей знакомой. Я, в идеальном платье, отшучивалась от тостов про «семейное счастье». Он, единственный мужчина в зале, умудрившийся прийти в чистой, но явно рабочей рубашке, спасался на кухне: помогал дяде невесты чинить сломавшийся холодильник. Мы столкнулись у раковины – я несла пустые бокалы, он с разводным ключом в руках.
– Беженцы? – ухмыльнулся он, имея в виду нас обоих и кивая в сторону шумного зала.
– Единственно разумные люди на сто километров вокруг, – парировала я.
Андрей оказался инженером-наладчиком на производстве. Он не ухаживал красиво. Приходил с пиццей и новым витком истории про «косяк сантехников на объекте», чинил у меня подтекающий кран и однажды, увидев на полке книгу по истории искусств, смущенно сказал: «Я в этом ноль, но, если захочешь, можешь мне что-нибудь показать. Яна в прошлом году на Моне в Третьяковке обалдела».
С ним не было легко. Было – надежно. Как у причала. Но главным испытанием и даром была не его любовь, а его дочь. Он всегда говорил о ней так – с обреченной гордостью и глухой болью, – что моя собственная ноша вдруг показалась не такой уж уникальной.
… Полгода назад Андрей, с неловкостью большого сильного мужчины, который боится спугнуть что-то хрупкое, знакомил нас в уютной кофейне:
– Яна, это Катя. Катя, это Яна, – сказал он, и в его голосе звучала мольба, обращенная одновременно к нам обеим: «Пожалуйста, понравьтесь друг другу».
Передо мной стоял не ребенок, а юная девушка с ясным взглядом. Высокая, тонкая как тростинка, с рыжеватыми волосами, унаследованными от отца, и его же упрямым подбородком. Она смотрела на меня изучающе. Я была готова к настороженности. Вместо этого увидела в ее глазах внимательное любопытство и легкую, едва заметную надежду.
– Приятно познакомиться, Катя, – сказала она. – Папа сказал, ты работаешь с книгами. Это круто.
– А ты, я слышала, рисуешь комиксы, это еще круче.
Это был наш первый мост. За полгода мы построили хрупкое, но прочное перемирие. Она разрешила мне помогать с проектом по литературе (я нашла ей редкие материалы по средневековым балладам). Я разрешила ей критиковать мои наряды («Катя, это платье тебя старит, честно»). Андрей смотрел на нас, затаив дыхание, как сапер на разминировании.
Я узнавала их историю по крупицам. Мама Яны, молодая, романтичная и непрактичная, не выдержала «пресного быта» материнства и ушла, когда дочке не было и года. Не в другую семью, а в «свободу», в поиски себя, которые длятся до сих пор, эхом доносясь редкими открытками из разных стран.
Яну растили бабушка и отец. Любящие, заботливые, но… Мир без материнского присутствия – это как дом без запаха свежей выпечки. Он может быть теплым и уютным, но в нем всегда есть тихая, неуловимая пустота в самом центре. Я чувствовала эту пустоту. Видела, как взгляд Яны задерживался на матерях, встречающих маленьких детей из школы в парке. Как она иногда с неловкой нежностью гладила рукав моего свитера, когда мы сидели рядом в кино. Она не говорила о нехватке. Но ее молчаливая готовность принять меня в свою жизнь говорила об этом громче любых слов.
Как-то раз, уже после того, как Андрей сделал мне предложение, мы с Яной остались на кухне вдвоем. Андрей уехал по срочному вызову, мы доедали пиццу.
– Папа стал… другим. С тобой, – сказала она внезапно. – Он свистит, когда бреется.
– Свистит? – удивилась я.
– Да, насвистывает какую-то мелодию, – уголки губ девочки дрогнули в подобии улыбки. – Раньше я видела просто папу. А теперь он… счастливый человек. Это заметно.
Яна помолчала, потом тихо продолжила:
– Я рада. Ему это нужно. И мне… – она запнулась, подняла на меня взгляд, – мне тоже.
Это был удивительный жест доверия. Никаких громких слов, никаких сцен. Просто констатация факта, в которой было все: и благословение отца, и собственная ранняя выстраданная мудрость. Ребенок, лишенный чего-то важного, часто становится не по годам мудрым. Яна понимала ценность счастья для своего отца, а значит, и для себя. Она делала выбор – не против кого-то, а за нас. За нашу новую семью.
И этот выбор возложил на меня ответственность более серьезную, чем любая клятва у алтаря. Мне придется оправдать это детское доверие. Не стараться стать «мамой» в один день – это было бы предательством по отношению к ее памяти о маме и бабушке. Материнская фигура для Яны была либо призраком красивой сбежавшей женщины, либо святой тенью умершей бабули. Я же не являюсь ни той, ни другой. Я – третья. Чужая. Смогу ли я дать Яне то, чего не дала первая, и сможет ли она взять, не предав память второй?
Ее теплое отношение ко мне выглядит осознанным, взвешенным. А что будет, когда грянет настоящий подростковый шторм? Как бы мне не выдали холодное: «Это не ваше дело, Катерина». Но произнесла эти слова не она.
Через две недели после помолвки мы все ужинали у Андрея. Яна нехотя ковыряла салат:
– Завтра встреча с психологом в школе. Надо подписать разрешение.
– Опять? – Андрей поморщился. – Яна, мы же говорили, все это ерунда. Ты справляешься.
– Мне нужно, – ответ прозвучал резко. – Там будут говорить про тревожность. У меня она есть.
Воцарилось тягостное молчание. Андрей верил в «не замечать – значит побеждать», в стоицизм. Он сам так прожил годы после потерь.
– Может, действительно сходить? – осторожно вставила я свои пять копеек. – Не помешает.
– Катя, это наши с Яной вопросы, – тон стал жестким, почти приказным. – Мы разберемся.
«Наши». Я – вне круга. Яна подняла на меня взгляд – не злорадный, а скорее понимающий. «Видишь?» – говорил ее взгляд.
После ужина я, сдерживая дрожь, сказала Андрею:
– «Ваши» вопросы – это теперь и мои. Или ты женишься на няне, которая будет молчать в углу?
Он извинялся, целовал пальцы, говорил, что испугался. Но шрам остался. И страх.
Платья на свадьбу мы пошли выбирать втроем. Яна примерила голубое и крутясь перед зеркалом, сказала:
– Мама на той единственной фотографии тоже в голубом.
Простое воспоминание, констатация факта, но Андрей сразу замер, лицо стало каменным. Весь вечер был отстранен. Ночью, уже в слезах, спросила его: «Ты ее все еще любишь?» Он долго молчал. «Я люблю память о том, какой она была. И ненавижу ту, которая бросила Яну».
Это был самый честный разговор. Мы плакали оба. От страха перед грузом прошлого, который нам предстояло нести втроем.
За неделю до переезда я помогала Яне упаковывать книги. Из старой тетради выпал рисунок – черно-белый скетч. На нем была я. Не фотографично, но узнаваемо. Сижу на кухне у Андрея, с чашкой в руках, смотрю в окно. А сверху, другим цветом, нарисовано условное, стилизованное солнце, лучи которого касались фигуры.
Молча протянула ей рисунок. Яна покраснела:
– Это… просто практика.
У меня навернулись слезы:
– Мне очень страшно, Яна, – призналась вдруг. – Боюсь сделать больно тебе или твоему папе. Боюсь не справиться.
Девочка посмотрела на меня, и в ее взгляде не было снисхождения подростка. Было понимание подруги по несчастью:
– Я тоже боюсь… Боюсь, что ты разочаруешься в нас. В нашем бардаке, в наших привычках… в моих психологах. Но… – она глубоко вдохнула, – я очень устала бояться одна. Папа устал. Может, попробуем бояться вместе? Или… хотя бы не делать вид, что не боимся?
Это был наш настоящий договор. Не про идеальную любовь, а про совместное преодоление страха.
… У меня скоро появится дочь. Она взрослая, сложная, со своей болью и памятью. И я иду к ней не с готовыми материнскими рецептами, а с пустыми руками и полным сердцем. Готовая не только к нежным цветам, но и к колючкам. Готовая слушать, ошибаться и просить прощения. Это и есть жизнь.
Хочется стать надежным взрослым в ее жизни. Гаванью. Человеком, у которого можно спросить о том, о чем стыдно спросить у отца. Который будет на ее стороне, но не против отца, а вместе с ним. Который просто будет.
P. S. Ставьте лайк и подписывайтесь на наш канал