В публицистике и массовом сознании давно закрепилась дихотомия: есть «гражданский» национализм и «этнический». Первый — это как в Америке или Франции, где для принадлежности к нации достаточно получить паспорт. Второй — это про «кровь и почву», где в нации нужно родиться.
Вроде, картина ясная, но за стройной дихотомией скрывается множество подводных камней. В этой заметке мы попытаемся проследить, как возникло это разделение, как оно менялось в течении века и почему сегодня от него пора отказаться.
Истоки разделения
Всё началось с немецкого историка Фридриха Майнеке, который ещё в 1907 году предложил делить нации на два типа: «государственную нацию» (Staatsnation), где нацию создало государство. Люди стали единым народом, потому что веками жили под одними законами, как во Франции и Англии. «Культурные нации» (Kulturnation) же возникли на базе единой культуры и языка, и осознание «единства» предшествовало созданию непосредственно самого государства. Второй модели соответствовали немцы, и Майнеке, сам будучи немцем, считал Kulturnation глубже и подлинней политической конструкции.
Небольшой, но значимый апгрейд привнес американский историк Ханс Кон. Происходя из еврейской семьи, он перебрался в США в разгар Второй мировой. Его, как и многих терзал вопрос, как европейцы, в особенности, немцы, «дошли до жизни такой». Он предложил следующую схему: «западные» проекты наций возникли на волне революций в рамках более или менее сложившихся государств с развитым «третьим сословием», которое боролось за свои гражданские и экономические права. Таким образом, национализм служил прогрессу и включению широких (относительно!) масс в политику. Нация стала новым «сувереном» вместо богопомазанного монарха. Это хороший и правильный национализм, рациональный, инклюзивный («включающий»). Примерами могут служить Великобритания, Франция, США, Швейцария.
«Восточный» же национализм возникал там, где народы жили разрозненно и/или в составе полиэтничных империй. Свое государство они утеряли, либо вовсе не имели оного. Усилия «национальных предпринимателей», которые часто были выходцами из народа, сосредоточивались на развитии языка, фольклорных и исторических изысканиях, поиске «народного духа» и прочей гердеровщине. Получалось, что вы должны прежде всего принадлежать «культурной нации», дышать ее духом, быть «плоть от плоти». Такой национализм стали называть «этническим».
Такая дихотомия имела плюсы, так как проясняла разницу, почему в одном случае «нация» это сообщество граждан, а в другом – этно-культурная группа, может быть, не имеющая своего государства, но стремящаяся его получить. Такое деление избавляло от ненужных прений по поводу того, какая же «нация» «истинная», потому что «истинные» обе, просто имеют разные истоки и способы организации.
Методологический взрыв: как конструктивисты поменяли сам вопрос
Всё изменилось в 1980-е, когда ряд ученых совершили методологическую революцию. Они отказались от вопроса, волновавшего Майнеке, Кона и других: «Что такое нация?» - «древняя кровная общность» или договор?
Вместо этого они задали принципиально иной вопрос: а почему вообще в какой-то момент времени данный тип коллективной солидарности стал доминирующим, оттеснив локальную, племенную, религиозную и сословную и пр. идентичности на задворки истории?
Вместо поиска сущности они переключились на анализ механизма производства массовой веры в «воображаемое сообщество» (воображаемое или «воображенное» сообщество - это не сборище эльфов и орков, а такой тип сообщества, члены которого не могут быть лично знакомы друг с другом, но тем не менее, верят в свое единство и что они имеют некие обязательства друг перед другом). Чтобы такое чувство единства возникло, нужны особенные условия и усилия, или, как полагал Эрнест Геллнер, особые потребности. Например, необходимость в унифицированной культуре для нужд индустриализации и модернизации в целом. Главными строителями наций стали школа, завод и казарма. Эти институты внедряли в массы стандартизированный язык, исторический нарратив, унифицировали культуру. Они создавали новую, доминирующую рамку идентичности, в которую «тутэйшие крестьяне» должны были — под страхом социальных и экономических последствий — вписаться.
С этой новой точки зрения дихотомия «гражданское vs этническое» потеряла свой фундаментальный смысл. Если и французская, и немецкая нации — недавно сконструированные «воображаемые сообщества», то разница между ними — не в сущности, а лишь в типе маркеров, которые использовали строители наций для проведения границ: в одном случае акцент делали на политических принципах, в другом — на условно общей культуре, так как предполагалось, что диалекты исчезнут, и доминирующее положение займет литературно обработанный вариант языка. И те, и другие маркеры были инструментами в одном и том же историческом процессе — строительстве национальных государств.
Попытка спасти «этническое»
Конструктивисты немного увлеклись, и их критики указали на слабое место: если нация — просто придумка элит, почему за неё готовы умирать и убивать? Почему одни проекты более успешны, а другие нет?
Британский историк Энтони Смит попытался исправить перекос. Он согласился: да, нации несомненно – конструкты Нового времени. Но их нельзя построить из «любого сора». Для успеха нужен «строительный материал» — «этно-символический комплекс», куда войдут мифы о «Золотом веке», и «врагах нации», об общем происхождении - оно, как правило, всегда фиктивно, о трудном пути и «светлом будущем», когда нация, как атлант, расправит плечи. Он не вернул «этническое» как биологическую категорию, нет, но показал, что без культурного бэкграунда национализм не работает. Люди не будут лояльны какой угодно спущенной сверху чепухе, мифы должны находить у них отклик в душе. Фактически, он переформулировал майнекевскую Kulturnation на языке конструктивизма.
И вроде бы, можно поставить точку, но проблема была в том, что многие ученые работали с «европейским» материалом, а как быть с теми «государственными» нациями, которые возникли в Новом свете, после деколонизации? Они, хотят того или нет, будут заимствовать ГОТОВЫЕ схемы. Какую модель им лучше выбрать: гражданскую или этническую?
Ответ: никакую, потому что эта дихотомия… ложна.
Финал дихотомии: современная критика
Именно на этой подготовленной почве — где все признали, что все нации конструируются, — и прозвучал смертный приговор старой дихотомии.
Роджерс Брубейкер заявил, что спор о «гражданском» и «этническом» бессмыслен, потому что на самом деле историческая практика не знает ни чисто «гражданских», ни чисто «этнических» национализмов. Ведь если под «этническим» понимать исключительно биологическое родство, то таких наций почти нет — почти все они сформировались через ассимиляцию разных, порой сильно отличающихся, групп. Если же ключевым считать общую культуру (которую можно усвоить), то это уже размывает границы «этнического» в пользу «гражданского». Например, Франции пришлось сильно постараться, чтобы инкорпорировать бретонцев и носителей патуа, до конца 19 века крестьяне вообще не владели «правильным» французским языком. Эталонная «гражданская» нация занималась агрессивной ассимиляцией, а не раздавала право считаться «французом» всем направо и налево (в отличии от дня сегодняшнего). При этом из предыдущей заметки мы помним, что русские националисты трактовали «русскость» весьма широко (нет, они не говорили что «русских нет, это все смесь всего со всем», но считали, что при наличии «ядра», можно спокойно «русить» тех, кто этого хочет. Жесткого барьера нет).
При этом проницаемость границ «гражданской» нации тоже весьма спорна. Начать с того, что само по себе гражданство» - это тоже серьезный барьер. Получение заветного паспорта — длительный и формальный процесс, создающий чёткую границу между «своими» и «чужими», на преодоление которой могут потребоваться годы.
Кроме того, «гражданская» нация, несмотря на свою якобы инклюзивность, часто требует лояльности определённым ценностям. Неразделение этих ценностей может ставить под сомнение вашу принадлежность к нации, даже если вы «чистокровный» немец/русский/венгр. Таким образом, критерии включения в «гражданскую» нацию просто другие, но они ничуть не менее жёсткие.
Именно последний аспект развил Бернард Як в своей статье «Миф гражданской нации», по сути, сводя на нет возможность существования такого явления. Почему это «миф»? Дело в том, что все «гражданские» идентичности, типа американской, канадской или французской – это такой же унаследованный культурный «артефакт», как и этнические идентичности, вроде немецкой. Помимо «голых» политических принципов и «паспортной» идентичности, есть еще культурный багаж, который был сформирован благодаря случайному своеобразию истории (пускай она и занимает не тысячу лет, а пару веков). Современные государства могут позволить себе роскошь держаться подальше от религии, демонстрируя светскость, но вот удалиться от культуры едва ли возможно. Ведь это и государственный язык, и программы обучения в школе, которые формируют «образ нации» в прошлом. Это не выбор, это – данность, и если ты с детства не принадлежишь этой культуре, то инкорпорация в оную может также стать проблемой: стать «настоящим» американцем, переехав в страну во взрослом возрасте, не получится, как не получится по личному желанию стать поляком, русским или ирландцем.
Также Як нападает на защитников «политических принципов», которые якобы являются более либеральным и инклюзивным способом объединения. На деле же, считает автор, политические принципы вещь крайне переменчивая, а главное, не верифицируемая. Как понять, действительно человек разделяет ваши взгляды или только притворяется? В обществе, где единство построено на «родстве», пускай и фиктивном, общность осознается как данность. Где же для единства нации нужно единство «принципов», начинаются проверки на вшивость: а ты точно наш? А готов ли это доказать под присягой? Во имя «политических принципов» было убито никак не меньше, чем во имя мифический «чистоты крови», поэтому «моральная чистота» сторонников «гражданских наций» сомнительна.
Итог: зачем нам все это?
Дихотомия «гражданский vs этнический» — это не просто упрощение. Это аналитическая ловушка, которая заставляет нас искать несуществующие чистые формы и выносить оценочные суждения, закрывая глаза на реальную механику.
Что делать? Во-первых, в целом перестать спрашивать, «что такое нация» (истинная и древнейшая). Вместо этого — анализировать, какие дискурсы о принадлежности конкурируют и используются здесь и сейчас, кем, с какими целями и какие политические эффекты производят.
Во-вторых, признать, что любой успешный национальный проект сочетает в себе как этнокультурную компоненту, так и приверженность неким политическим принципам и идее гражданской солидарности. Такой подход позволит отойти от поиска онтологической сущностей и начать изучать, какие именно комбинации этих дискурсов работают для мобилизации людей, легитимации власти или проведения границ между "своими и чужими".
Во-третьих, снять надуманную дилемму выбора между «русской» и «российской» нацией как двумя взаимоисключающими сущностями, потому что очевидно, что это не соперничающие, а два жизненно необходимых концепта. Дискурс «русскости» предлагает основу для горизонтальной солидарности русских, дает образ культурного ядра, к которому можно присоединиться. Дискурс «российскости» предлагает формальную рамку гражданской принадлежности и правового равенства. Он работает как инструмент легитимации государства, которой гарантирует безопасность и права тем, кто не соотносит себя с культурным ядром «русскости», но признаёт общие политические институты.
P. S. картинка для привлечения внимания, автор не согласен с ее посылом.
Автор: Анна Ропшина и CatCult