Смоленская поэтическая школа: Александр Твардовский, Михаил Исаковский и Николай Рыленков - ярчайшие звёзды советской литературы, стихи которых и сложеные на них песни знакомы каждому из нас. На малой родине любят и чтут своих великих поэтов, к юбилеям открывают памятники, имена Твардовского и Исаковского присвоены и столичным улицам. А вот памятника Николаю Ивановичу Рыленкову в России нет, лишь скромная мемориальная доска в Смоленске, на улице Пржевальского. Издательская слава поэта оборвалась в 80-х, его сочинения практически не печатались, лишь к столетнему юбилею вышла небольшая книжечка «Пчела» из тридцати лучших стихотворений…
Искренняя, музыкальная, афористичная поэзия Рыленкова полна любви - к Родине, природе, жизни, к окружающим людям. Кто-то из литературных критиков назвал поэта певцом дождей, он находил для их изображения совершенно немыслимые краски:
Дождь, по кустам пробегавший и падавший,
Остепенился, ушёл на закат.
Кажется, до колокольчиков, ландышей
Только дотронешься — и зазвенят.
Звон серебристый рассыплется по лесу,
В травы ночные войдёт и в цветы,
И меж деревьев на лунную полосу
Тени протянутся из темноты.
Тише, прислушайся, не показалось ли,
Что возвращается юность твоя?
Это запели в берёзовой заросли
Песни любовные два соловья.
Стихи Рыленкова в течение полувека учили в школах, они звучали по радио и телевидению, их переписывали в тетрадки и перечитывали в минуты душевного отдохновения:
Всё в тающей дымке:
Холмы, перелески.
Здесь краски не ярки
И звуки не резки.
Здесь медленны реки,
Туманны озера,
И все ускользает
От беглого взора.
Здесь мало увидеть,
Здесь нужно всмотреться,
Чтоб ясной любовью
Наполнилось сердце.
Здесь мало услышать,
Здесь вслушаться нужно,
Чтоб в душу созвучья
Нахлынули дружно.
Чтоб вдруг отразили
Прозрачные воды
Всю прелесть застенчивой
Русской природы.
Коля Рыленков родился в Смоленской губернии, в затерянной в лесах деревушке Алексеевка под Рославлем. Семейство из двенадцати человек в бедняцких не числилось, все сызмальства трудились не покладая рук - самая обычная крестьянская семья. Но отличие от прочих всё же имелось: отец, большой любитель чтения, долгими зимними вечерами читал ребятам книги! На самом почётном месте в маленькой библиотеке хранился томик стихов Алексея Кольцова. На всю жизнь у мальчика остались в памяти стихи «Не шуми ты, рожь, спелым колосом», «Песня пахаря», «Что, дремучий лес, призадумался», «Урожай» - он был уверен, что поэт жил где-то рядом, настолько близкими и родными казались его песенные зарисовки. Едва научившись грамоте, Коля начал писать собственные стихи, наверное, от горького одиночества -
в 1916 году умер отец, ненадолго пережила его и мать. Детей поделили родственники, Коля с совсем маленьким братом оказался у неприветливого дяди и сразу ощутил себя обузой. Чтобы постоянно не находиться на глазах, мальчик нанимался пасти скот, водил в ночное лошадей, драл в лесу лыко и плел корзины и туески на продажу.
Сиротское детство, чужая семья,
Ни ласки, ни доброго слова.
Казалось, душа очерствеет моя,
В молчанье замкнуться готова.
Но так не случилось. От доли такой,
Когда невтерпёж становилось,
Я в лес убегал, что шумел за рекой,
Судьбе не сдавался на милость.
Была там другая семья мне дана
Под кровом туманно-зелёным.
Там мог без оглядки открыть я до дна
Всю душу берёзам и клёнам.
Я знал, что меня не обидят они,
Глубинные думы лелея,
И, сбросив томительный груз в их тени,
На мир я глядел веселее.
С тех пор не одну перешёл я межу,
Давно седина серебрится,
А чуть затоскую — и в лес ухожу,
Берёзам да клёнам открыться.
Учиться Коле приходилось с большими перерывами, поэтому среднюю школу он закончил уже двадцатилетним. Юноша обладал феноменальной памятью, цитировал наизусть сборники стихов Пушкина и Некрасова, Баратынского и Фета, Тютчева и Есенина. Тогда же он понял, что «настоящие стихи должны быть весомы, как у Брюсова, звучны, как у Бальмонта, ароматны, как у Бунина, искренны и задушевны, как у Блока и Есенина». Ему несказанно повезло: в сельской школе было множество замечательных книг, собранных в разоренных помещичьих усадьбах.
В 1926 году в газете «Смоленская деревня» появилось проникновенное стихотворение девятиклассника Рыленкова под названием «Толока» - юноша впервые вступил на стезю профессионального литератора:
День морозный, день такой хороший,
Путь вчера подладила метель,
Но у Марьи околела лошадь,
А у Марьи семеро детей.
Вот два дня уж не топила печи,
Только что придумаешь тут, что ж?
Всё равно дровишек из заречья,
Как ведро воды, не принесёшь.
Но глядишь, приметили соседи,
Где дымок не вился поутру,
И обоз с дровами едет – едет,
Правит прямо к Марьину двору.
Принимай, соседка, у колодца
Не роняй слезы из-под платка…
Здесь подмога издавна зовётся
Добрым русским словом: толока!
Правда, утвердиться на этом пути пришлось ещё не скоро, до поступления в институт Николай Рыленков где и кем только не работал - секретарём, учителем, даже председателем колхоза, трудился в поле наравне с крестьянами, не давая себе никаких поблажек. По окончании литературного отделения Смоленского пединститута Рыленкова выпускает свою первую книгу стихов, приобретает известность, становится участником Всесоюзного Съезда писателей, его ценят и любят читатели. До Великой Отечественной у поэта вышло шесть сборников стихотворений, в том числе «Березовый перелесок», который сам автор считал одной из лучших своих книг.
В конце июня 1941 года Николай ушел добровольцем на фронт, хотя призыву не подлежал из-за сильнейшей близорукости.
В его полевой сумке лежали три книги: антология современной мировой поэзии, «Избранное» Гейне и третий том из собрания сочинений Александра Блока. Тема войны надолго стала основной в творчестве Рыленкова, командира саперного взвода, партизана, военкора:
Не позабыть мне ночи той короткой…
Был май. В лесу черёмуха цвела.
Мы наступали, и прямой наводкой
Артиллеристы били вдоль села.
И, пробираясь меж коряг и кочек,
Когда рассвет вставал, от пепла сед,
Я слышал, приговаривал наводчик:
— Вот, в самый раз… Прости меня, сосед!
И вновь взлетало облако рябое,
И вновь шаталась от разрыва мгла…
А мы узнали только после боя,
Что парень был из этого села…
27 июня 1943 года на одном из участков Брянского фронта командир Г. И. Зайцев спел перед боем для солдат песню «Отомсти, товарищ» по стихотворению Рыленкова, будучи уверенным, что она – народная. Пел он её на мотив легендарной «Катюши», так песня исполнялась и впоследствии:
В час, когда походный ужин сваришь
И остынет на костре зола,
Вспомни свой отцовский дом, товарищ,
Сад зеленый на краю села.
Вспомни день, когда с друзьями вместе,
Ты к фуражке приколол звезду,
Вспомни клятву, что давал невесте,
На заре прощаясь с ней в саду.
Как платок, в бессонницу расшитый,
Поднесла к губам ее рука,
Чтоб любовь была твоей защитой
От немецкой пули и штыка.
Вспомни все - ты сердце не состаришь,
Только мужественней станет взгляд,
Ведь враги сожгли твой дом, товарищ,
Поломали твой зеленый сад.
И отец от горя не находит места,
Слезы льет на пепелище мать.
По ночам не спит твоя невеста,
До зари не может задремать.
Для любви разлука не остуда,
Для любви открыты все пути.
На восток глядит она - оттуда
Должен ты на выручку прийти.
В час, когда походный ужин сваришь
И остынет на костре зола,
Вспомни свой отцовский дом, товарищ,
Сад зеленый на краю села.
В послевоенные годы Николай Рыленков невероятно плодотворно работал: у него вышло более тридцати поэтических и прозаических сборников, он создал областное книжное издательство, был членом редколлегии журнала «Наш современник» и газеты «Литература и жизнь», руководил Смоленской писательской организацией.
Среди разнообразнейшего литературного наследия Николая Рыленкова особенное место занимает стихотворный пересказ «Слова о полку Игореве» - глубокий интерес к памятнику древнерусской литературы зародился у него ещё студенческие годы, для чего Николай самостоятельно выучил старославянский язык.
Своей малой родине поэт не изменял никогда, приглашения поработать в столице не принимал - не мог представить своего существования вдали от родной Смоленщины.
Литературный критик Евгений Осетров в своей книге «Муза в берёзовом перелеске: стихи и дни Николая Рыленкова» заметил: «Что бы не писал Рыленков – картины родных мест, стихи о любви, исторические баллады, шутливые песни, триптихи или сонеты, – во всех его произведениях рисуется образ родины. Рыленковские пейзажные миниатюры, словно написанные акварельными красками, невольно хочется сравнивать с творениями Саврасова, Левитана, Нестерова, Васнецова, Юона, Ромадина. Но, недаром раньше поэзию назвали движущейся словесной живописью. Его пейзаж – отражение душевного состояния лирического героя, весёлого, грустного, ликующего, элегического…». Русская природа, русская история, русское искусство - три основных темы, которым, по словам самого поэта, он был верен всю жизнь.
Сегодня нам очень мало знакомо поэтическое наследие некогда известного и без сомнения замечательного поэта. Перечитайте его стихи — что-то до боли знакомое, как будто взятое из собственной жизни, из собственных мыслей и воспоминаний.
Возможно ль высказать без слов…
Возможно ль высказать без слов,
Как мир прекрасен за оградой?
И кисть берёт Андрей Рублёв,
Разводит краски под лампадой.
Он ангельский напишет лик,
Запечатлеет в нём навеки
Всё, что узрел, душой велик,
Возвышенного в человеке.
Свершить обет пришла пора,
Любовь превыше хитрых правил…
Чему учили мастера,
А в этом сам народ наставил.
Он твёрдо верит: человек
Явился в мир не для печали.
И пьёт из тех чистейших рек,
Что в сердце с детских лет журчали.
Суров монашеский приют,
И тишина душе желанна,
А краски дивные поют
Всему живущему: «Осанна!»
В суровый час раздумья
В суровый час раздумья нас не троньте
И ни о чём не спрашивайте нас.
Молчанью научила нас на фронте
Смерть, что в глаза глядела нам не раз.
Она иное измеренье чувствам
Нам подсказала на пути крутом.
Вот почему нам кажутся кощунством
Расспросы близких о пережитом.
Нам было всё отпущено сверх меры:
Любовь, и гнев, и мужество в бою.
Теряли мы друзей, родных, но веры
Не потеряли в Родину свою.
Не вспоминайте ж дней тоски, не раньте
Случайным словом, вздохом невпопад.
Вы помните, как молчалив стал Данте,
Лишь в сновиденье посетивший ад.
Бессмертие
Что я? Сосуд скудельный, горстка праха?
Нет, я зерно, живая связь времён.
Гром топоров и колокольный звон
Я помню от княженья Мономаха.
За мной судьба недаром шла, как сваха.
Стрелой ужален и копьём пронзён,
Я падал в битвах, попадал в полон,
А хлеб мой рос и пряла лён мой пряха.
Мне на Москве за бунт грозила плаха,
Отходную читал мне дьяк-неряха,
А я всё жил, жил со всего размаха,
Кормя Россию и шатая трон.
И верил я, что в руку будет сон.
Сто раз истлела на плечах рубаха,
Пока я снова в муках был рождён,
И потому — гляжу вперёд без страха,
С родной землёй навеки обручён.
В саду
В саду всю ночь костры горят,
Там тёплый дым, пахуч и розов,
Укутал яблони до пят
От майских утренних морозов.
Садовник знает, как жесток
Весенний утренник бывает,
Что чуть раскрывшийся цветок
Своим дыханьем убивает.
Но, как бы ни был он суров,
Чтоб юный сад не знал увечий,
Довольно дыма от костров,
Тепла заботы человечьей.
И я недаром мудрость чту
Тех, кто сады хранит весною:
Нежней, чем яблоня в цвету,
Ты вновь встаёшь передо мною.
Глаза открытые ясны,
Всё добрый день им предвещает,
Но я-то знаю, что весны
Без заморозков не бывает!
Чтоб страшный сон, мечты губя,
Вдруг не подкрался к изголовью,
Как тёплым облаком, тебя
Я окружу моей любовью.
Избави Бог от поздних сожалений…
Избави Бог от поздних сожалений,
Когда нельзя поправить ничего.
Нам так отрадно сквозь туман осенний
Увидеть праздник лета своего.
Но, поразмыслив, мы под звон метели
Всё чаще станем вспоминать о том,
Что сделать мы могли и не сумели,
Что проглядели в лете золотом.
Скорей бы хлынул паводок весенний,
Чтоб год начать, минувшему не льстя.
Избави Бог от поздних сожалений,
Когда поправить ничего нельзя.
Дубок
Мой приятель лесник говорил мне, бывало, не раз:
— Верь тому, кто себя не спешит выставлять напоказ.
Погляди на дубок, что стоит на опушке лесной.
Позже всех он весной расправляет свой лист вырезной,
И так медленно-медленно тянется вверх от земли,
Что берёзы и вётлы давно его переросли.
Но коренья в земле укрепил он, и дай только срок,
Всех оставит в тени ставший дубом вчерашний дубок,
Встретит бурю любую, спокоен, суров и велик… —
Я слова твои помню, мой старый приятель лесник.
Лесная сторожка
О край глухариный, лесная сторожка,
Лужайка, где воздух как спирт муравьиный.
Там зори калиной ломились в окошко,
А полдни мне пачкали губы малиной.
Там за лето свыкшись со мной понемногу,
Услышав от птиц о моём появленье,
Кусты расступались, давая дорогу,
Орехи мне сыпались прямо в колени.
Криница меня зазывала в овраге,
Свою чистоту соблюдавшая свято.
Там я в тишине без пера и бумаги
Сложил мои первые песни когда-то.
Когда ты приснишься, лесная сторожка,
Без слов позовёшь к глухариному краю,
И радостно сердцу и грустно немножко,
Что только в стихах я тебя вспоминаю.
Но ты и во сне предвещаешь мне счастье,
Ведёрко малины, орехов лукошко…
Так дай же в окошко твоё постучаться,
Лесная сторожка, лесная сторожка.
Есть поговорка русская
Есть поговорка русская. Она
Была мне в детстве как завет дана,
Её отец мой повторял в тиши:
— Снял урожай — и вновь поля вспаши.
Я, по отцовским проходя следам,
Ту поговорку сыну передам.
Сын выйдет в поле, скажет в свой черёд:
— Былое помни, но гляди вперёд!
Званье поэта
То званье, что Пушкин и Лермонтов,
Некрасов и Тютчев носили,
Живёт не старея, согретое
У самого сердца России.
А кто, к тому званью причисленный,
Не мерит их подвигом труд свой, —
Того ухищренья бессмысленны,
С чернилами вместе сотрутся.
Всегда правдолюбцы-воители,
Чьи в тучах изваяны лица,
В поэте сподвижника видели,
Глядящего вдаль прозорливца.
Под грозами века рождённые,
Не раз убеждались мы снова,
Что только судьбой подтверждённое
Крылатым становится слово.
С пути не вернётся назад оно,
Хоть крылья под ветром натрудит.
Везде, по полёту угадано,
В сердцах оно принято будет.
И детским покажутся лепетом
Пред ним виршеплётов усилья…
То званье, что Пушкин и Лермонтов,
Некрасов и Тютчев носили!
Мы в молодости все себе прощаем…
Мы в молодости все себе прощаем,
Судя других безжалостным судом.
Свои ошибки вспомнив, обещаем,
Что все исправим как-нибудь потом.
А жизнь идёт. Пути её суровы,
А старость взыщет весь наш долг судьбе.
Мы будем всё другим простить готовы
И ничего уж не простим себе.
Я верю в неразменные слова…
Я верю в неразменные слова,
Бездонные, как неба синева,
И свежие, как листья под росой,
Как на траве следы стопы босой.
Мы узнаем в их свежести густой
Минувших зим и лет своих отстой,
А те, кто в путь выходят в первый раз, –
Как хлеб и соль берут их про запас.
В них есть и горький запах борозды,
И жаворонка, раннего лады,
Земных глубин железная вода
И вкус впервые снятого плода.
Есть первый утренник и первый снег,
Есть первопуток на виду у всех,
Есть инея серебряная вязь...
Вникай во все, волнуясь и дивясь.
За ледоставом будет ледоход,
Он все сначала для тебя начнет.
Седеет незаметно голова,
Но не скудеет неба синева.