«И немедленно выпил…» Волею судеб пишу я новую статью, находясь аккурат между платформами «Серп и Молот» и «Карачарово», вспоминая о своём родном доме, где, конечно же, никогда не отцветает каштан, а куплетисты не замолкают. Время утекает между пальцами, а за окном офиса проносятся города, эпохи и электрички.
Действительность, однако, была сера, как лунный кратер. Нет, даже серее — словно глухие шумовые экраны и заборы вдоль магистралей железных дорог. Тем сильнее захотелось выпить нектар эскапизма — погрузиться в эпоху коммунизма, где сердце ещё способно ощутить жар костра души любимого писателя.
Главным орудием просвещения сегодня станет книга «Венедикт Ерофеев: Коломна и не только» (авторы — О. А. Лекманов и И. Г. Симановский; издание подготовлено при участии музея‑резиденции «Арткоммуналка. Ерофеев и Другие» в Коломне). Тираж этого коллективного труда — всего 200 экземпляров. Без моего рассказа вы, скорее всего, не открыли бы его для себя, поэтому я посчитал своим долгом поделиться впечатлениями.
Здесь должна быть ссылка на старые добрые времена — до эпохи интернета, когда мы устно пересказывали друг другу книги и фильмы. Каждое «вдруг» — как молния, каждое «а потом» — как удар в набат. И когда доводилось наконец увидеть произведение вживую — ну, то есть прочесть или посмотреть по‑настоящему, — так и ахнешь: «Да неужто это оно?!»
Потому как в пересказе‑то всё куда ярче, куда сочнее выходило. Там и герои повыше, и страсти погуще, и финал — ну прямо как в сказке. А в оригинале — глядишь — и не так уж всё грандиозно. То ли мы приукрашивали, то ли жизнь сама по себе бледнее выходит, чем в наших рассказах…
Саму книгу удалось купить в калашном ряду. Точнее – в кассе музея калачей в Коломне. В прошлом годе жена с родственниками затащили меня в этот славный сувенирный град, для общей эрудиции, а я даже и не знал, что Ерофеев тут учился в педе.
Коломна предстала нам на пике туристического сезона, с толпами туристов, как на первомайской демонстрации, отсутствием парковочных мест и даже свободных лавочек. Старинные дома блестели дверным и оконным пластиком еврокитайского ремонта, вывески в старинном стиле турецкой ярмарки предлагали на все деньги купить предметы «цѣлебныя для ума и сердца», а вся палитра укрывистых финских красок по идеально оштукатуренным фасадам – ну чисто калейдоскоп для эпилептика: глаз не отвести, голова кругом.
Всюду очереди – куда ни плюнь: в винтажные кафешки с уникальными мишленовскими пирожками и старофранцузскими зелёными борщами (из подвалов XIX века), на представления по выпечке калачных кренделей и, конечно же, в музэи. Музэи в Коломне – на любой вкус и коэффициент искусственного интеллекта: пастилы, мыла, калачей, бабьей доли, трамваев и даже музей заточки патефонных иголок на базе секретной подводной шелкокрутильной лудильной фабрики.
Чтобы как‑то подытожить наше паломничество и причаститься к безудержному «празднику жизни», я и решил что‑нибудь купить. Тут прямо с обложки книги на меня посмотрел лохматый, улыбающийся молодой Веничка.
Книга в мягком переплёте стоила 1500 рублей. Загуглив цену этого издания в интернете, я обнаружил, что в других местах она варьируется от трёх тысяч. Такой выгодный лот — да ещё и в единственном экземпляре — ждал именно меня.
В этот момент в кабинет зашёл начальник. Взглянув на лежащую на столе книгу, он улыбнулся:
— Ай да Веничка! Какой молодой, красивый… Хорошо!
Собственно, почему я так на него «запал»? Да потому, что судьба словно нарочно сводила меня с этим писателем. В студенческом общежитии мы обитали как раз рядом с Курским вокзалом, вокруг которого, блуждая по пьяному компасу, и днём и ночью выходили на Кремль.
Помню, как-то приехал ночью скорым поездом № 48 «Кишинёв — Москва». Метро уже не работало, так что я взвалил на плечо котомку и отправился пешком: от Киевской — по Арбату, мимо Ленинки, — на Красную площадь (по странному совпадению она оказалась открыта даже ночью), а оттуда — самыми кривыми Басманными переулками — изогнутым прямиком на Курский вокзал, к общаге (Гороховский пер.4). Когда читал финал Петушков, так и представлял себя, одиноко бредущего в ночи с сумкой и бутылочкой пива, насквозь и как попало, потерявши тот самый Кремль с ехидными рубиновыми звёздами.
Это была самая первая книга, в которой я узнавал себя и окружающую действительность. В алкогольных электричках нулевых годов мы каждое лето, начиная с первого курса, гоняли на полевую практику: то на Чеховский геополигон (платформа «Луч»), то на Заокский (платформа «Приокская»). Там и лились рекой философские речи цитат французских и немецких мыслителей, анекдоты про Платонова, мечты про создание отдельно взятой риодежанейры на территории песчаного карьера, путём привнесения туда ящика пива с водкой. Романтика. А девушки – с кудряшками до пупа и просто короткими волосами – ждали единовременно в разных городах и весях, как в лучших романах Маркеса и Стендаля, с чувствами длинными и глубокими. Ерофеев – единственный, кто полноценно раскрыл электричку как образ жизни страны, как пространство гигиены и становления души.
Ещё я не единожды совершал поистине безрассудное паломничество к бабушке за продуктами. В общаге, как всегда, есть было нечего – а для бешеного студента не крюк все выходные мотаться зайцем «на собаках» по Казанскому направлению (параллельным миром от «Петушков»). Путь электропоездов лежал: от Выхино – до Черустей, затем от Черустей – до Вековки, от Вековки – до Мурома, от Мурома – до Навашино (через железнодорожный мост). А там уже – либо автостоп, либо пешком по лесу 30 километров до любимой Выксы, где вырос мой отец и жили его родители. Уверен, что самому Веничке от Петушков до Мышлино (где жили его тёща, жена и ребёнок) тоже иногда приходилось гулять на своих двоих.
Бабуля кормила меня пирожками, картошкой с лучшими в мире маринованными грибами, покупала у знакомых домашнее молоко.
Когда я был маленький, то обыкновенно выпивал по трёхлитровому бутыльку каждый день — и бабушка это помнила.
Бабушка Рая всё пыталась заменить мне коровье молоко козьим — то ли из пользы, то ли из экономии. А мне никак не нравился привкус козьего молока, как она ни старалась его замаскировать и наивно уверяла, что я ошибаюсь и молоко на самом деле коровье.
Уезжал я не с пустыми руками: на плечах висел брезентовый мешковатый рюкзак. Большей частью там была картошка, но попадались и закатки — с вареньем, с грибами, пара бутылок молока, свежий выксунский хлеб да домашние пирожки.
Бабушка сажала меня в старенький «глазастый» ЛиАЗ, давала денег на плацкартный билет от Навашино. Но я по разгильдяйству предпочитал покупать пиво и продолжать свой квест с бесконечными пересадками. Приходилось бегать от контролёров вместе с ватагой таких же пассажиров.
Однажды на этом пути попался весёлый попутчик, который решил мне помочь:
— На, — говорит, — возьми моё удостоверение участника боевых действий (Чечня), возьми по нему бесплатный билет.
— А ты как же? — спрашиваю.
— Не переживай, — отвечает, — у меня другой документ есть.
И показывает справку об освобождении.
Народ кругом был весьма интеллигентный и шабутной — если не одно, так другое.
Я переходил пешком через Оку по понтонному мосту, купался на пляже в Муроме (когда позволяла погода), играл на песке в волейбол с местными. А ночью в Москве меня уже ждала учебная практика по астрометрии – на крыше университета, с применением астрономических универсалов АУ два на десять (АУ2/10).
С Казанского вокзала я снова шёл пешком к звёздам – в ночи, с картофаном в своём брезентовом рюкзаке, по кривым Басманным переулкам. Жизнь била ключом каждой страницей своей поэмы.
Так что там у нас с книгой?.. Не то чтобы я совсем не был знаком с биографией писателя, но почерпнул для себя много нового и удивительного.
На мой взгляд, самое поразительное воспоминание о детстве Венечки — его страсть к чтению: книг дома не было, и он выучил наизусть отрывной календарь. Феноменально!
Я тоже рано научился читать: уже в три года перечитал все советские сборники сказок, которых у нас дома было немало. Меня учила мама, так что к четырём годам я читал вслух красиво и выразительно — не по слогам, как большинство моих однокашников из детского сада.
Воспитательницы, уходя заниматься другими делами, оставляли меня с книжкой перед полукругом ребятишек. Те слушали с интересом, аккуратно сидя на табуреточках.
Я и прежде знал, что детство Ерофеева прошло в Мурманской области. После 10-дневного похода по Хибинам нам нужно было перевести дух в Кировске – и единственной свободной гостиницей оказалась «Парковая» на улице Коммунальной.
В 2019 году этот район был относительно подзаброшен. На обшарпанном здании школы с заколоченными окнами красовалась табличка о том, что с 1952 по 1955 год здесь учился писатель Венедикт Васильевич Ерофеев (годы жизни 1938-1990) и фото с папиросой (не знаю даже, как такое фото выбрали для здания школы и кто до этого додумался, хотя, в том же Владимире, на здании пединститута, мемориальную доску Венички устанавливала Партия Любителей Пива). Прогуливаясь по небольшому панельному городу, мы вскоре наткнулись на литературный музей Венички — он разместился на базе центральной городской библиотеки (фото прилагаются).
Собственно, в Кировске я и узнал, что в копилке сокровищ Автора есть не только прозаическая поэма. Название «Вальпургиева ночь или Шаги командора» сразу зацепило – и не зря. Эта пьеса понравилась мне даже больше, чем «Петушки». Я особенно люблю читать её вслух, подражая манере Вениамина Смехова. Среди чтецов произведений Ерофеева – от Шнура до Евгения Александровича Моргунова и самого автора – Смехов, на мой взгляд, наиболее удачен. Многие фрагменты «Вальпургиевой ночи» я знаю наизусть – так же, как одноимённую песню группы «Сектор Газа».
Но до Венички, почему то, никто не обращал моё внимание на то, что Ночь Ведьм отмечается аккурат на Первомай. Такая вот хронологическая перекличка.
Если вдуматься в контекст создания двух знаковых произведений, становится ясно: художественный вымысел и жизнь Венедикта Ерофеева неразделимы.
В 1963 году, когда писателю было неполных 25 лет, он оставил последнюю, четвёртую попытку получить высшее образование (на филологическом факультете в Коломне), окончил курсы кабельщиков‑спайщиков и следующие десять лет прокладывал кабели — прошу прощения за тавтологию, но именно кабели, а не «кабелЯ» — по просторам нашей необъятной Родины.
В этой работе есть что‑то геодезическое. Хотя бы уже потому, что перед прокладкой кабеля по тем же дебрям и чигирям должна была пройти бригада пьяных геодезистов. Почему пьяных? Да потому что могли себе это позволить — начальства с ними не было. Только солнце над головой да пение птиц вместо свистка.
Именно в этих райских кущах раскопок — то ли траншей, то ли геодезических реперов — в 1969 году родилась «Москва — Петушки». Её написал весёлый тридцатилетний парень, у которого всё ещё было впереди.
Тремя годами ранее у этого парня родился сын — Венедикт Венедиктович Ерофеев, вероятно, единственный в Союзе с таким сочетанием имени и отчества. Появилась и жена — «чёрная женщина» Валя Зимакова. (Дело в том, что Ерофеев практиковал своеобразную цветовую дифференциацию женщин — различал их по цветам.) Родной угол семьи располагался в Мышлино — неподалёку от Петушков.
Параллельно его будоражила любовь всей жизни — комсомолка, мотоциклетка, снайперша и парторг Юля Рунова из Орехово‑Зуево. Та самая, чью букву «Ю» так старательно выговаривал младенец в поэме.
Окружала Ерофеева и целая свита обожателей, включая «первенца» — Вадю Тихонова. Писатель нарекал его так по аналогии с первым, не самым мудрым апостолом.
Тогда Веничку ещё не брала водка: он мог пить весело и вдохновенно, гомерически и героически. Хотя, как заметил в интервью один из его друзей: «Нет такого молодца, кто бы обманул винца». Забавная поговорка — я её запомнил.
Вот в этом треугольнике и простирался мир «Петушков»: поля кабельной вахты — любовь — семья в Мышлино. А в центре — друзья и «апостолы», общение и философия, книги и алкоголь.
И совсем в другое время Командор снизошёл до текста святой Вальпурги. Ему уже 46, весна 1985 года. Ваш покорный слуга ещё пинается в животике мамы, а Веничке через пару месяцев диагностируют рак гортани.
Жена в Мышлино — давно в разводе. Любовь всей жизни — тоже в прошлом. Стоило однажды по ошибке выпить какие‑то любимые духи, а в другой раз — химический препарат для опытов… (Так и хочется привести здесь первую фразу из данного эссе.) Не удалось «wonderwoman» сотворить из Венички чудо трезвости по методу Макаренко.
Активная трудовая жизнь осталась в прошлом, здоровья совсем нет, случаются алкогольные психозы. Из личной жизни — фиктивный (с его стороны) брак с Галиной Носовой, без супружеских обязательств. Зато появилось жильё в Москве, да и Галина хлопотала за него повсюду — и в быту, и с документами. Ещё в 1983 году она направляла его на госпитализацию в психиатрическую лечебницу, а в июле 1985‑го — даже после пьесы про дурдом — он снова становится пациентом Кащенко.
Ясно было одно: это уже жизненный закат. «Петушки» — восход, а «Вальпургиева ночь» — зрелый и неотвратимый финал, осознание логики жизни, которую больше нельзя игнорировать или откладывать до лучших времён.
Если вы прочтёте обсуждаемую нами книгу, то будете разбираться в жизни не хуже меня — во всяком случае, в судьбе отдельно взятого экзистенциалиста и постмодерниста. А эта удивительная жизнь, в свою очередь, протягивает ниточки ко всем значимым нервным узлам своего времени.
Книга отличается скрупулёзностью аннотаций. Подборка ссылок… О, это нечто! Авторы, мыслители, филологи, книги, дневники, схемы, таблицы — если вникать и «гуглить», то можно заблудиться на месяцы.
И кругозор-то расширится – до неприличия, и душа обрастёт цитатами, как ёж иголками. Особенно если читать «по интересам Венички». «Литературный туризм», да. А если вам нравится отыскивать в искусстве причинно‑следственные связи (а кому они, скажите на милость, не нравятся?) — то вам точно сюда. Книга выложена на сайте музея «Арт‑коммуналка». Читайте. И не забудьте выпить чаю. Или чего покрепче – а то в последнее время с этим интернетом много чего не грузится.
С удовольствием поделюсь бумажным вариантом. Как говорил лучший друг Венички с первого курса МГУ – Владимир Муравьев: Можно отказать человеку в куске хлеба, но в книге – нельзя». Так Ерофеев и посеял ему уникальное издание «Самопознания» Бердяева с заметками на полях, сделанных руками Ахматовой и Надежды Яковлевны Мандельштам. Говорят, на одной из страниц даже сохранилось пятнышко от того самого кофе, который был ещё только «Он».
Где-то с полгода я повседневно качался на волнах духа просвещения. Мои паруса захватил тот же романтический флёр общежития МГУ на Стромынке образца 1955-1957 года, где считалось неприличным не знать наизусть хотя бы пару сотен стихотворений и не говорить на нескольких умных языках. Веничке очень повезло с первым одногруппником и соседом по комнате. Их койки с Муравьёвым стояли рядом. Владимир вышел из семьи ужасных интеллигентов. Его первый отчим был основатель теоретической фольклористики Елеазар Метелинский, а второй – философ и автор диссидентских эссе Григорий Соломонович Померанц. Оба ветераны ВОВ. Ну и Веничка, который учил наизусть отрывные календари: отца железнодорожника посадили, а мать сдала ребёнка в детдом. Удивительно вообще, как он воспитал в себе память, концентрацию и интерес к возвышенному, в том числе к классической музыке.
Лучший друг и наставник, помимо всего прочего, одним из первых перевёл на русский язык Властелина Колец и написал про Профессора Толкиена несколько блестящих работ задолго до того, как это стало мейнстримом.
Кстати, вот эти уменьшительно-ласкательные имена: Веничка, Володенька, Лёвушка, Боренька и так далее – это тоже традиция сугубо московских интеллигентов. В Орехово-Зуеве, Владимире, Коломне Ерофеева уже все звали Бен. Одна из приятельниц даже призналась, что Бенедикт - это единственно верная форма имени, а этих всех «Венедиктов» отвергала, как ошибочные варианты.
В общем, лучших из этих отсылок на книжный и музыкальный минимум интеллигентного человека мы коснёмся во второй части. И так уже "много букав" получилось, а то некоторые читатели жалуются, что за один раз сложно осилить. До новых встреч.