Светлана стояла у стойки регистрации с пустым лицом и мятым посадочным талоном в руке. Самолёт уже выруливал на взлётную полосу, а она всё ещё пыталась доказать сотруднице в синей форме, что это не её вина, что пробка на МКАД была нечеловеческая, что она выехала за три с половиной часа, что…
«Мадам, рейс закрыт семнадцать минут назад. Следующий — послезавтра в 14:40. Могу оформить возврат или обмен, выбирайте».
Светлана молча кивнула на возврат. Ей вдруг стало всё равно. В горле стоял ком из невыплаканных слёз, но не из-за пропущенного отпуска. Просто весь этот день — с самого утра — ощущался как чья-то чужая жизнь, в которую её случайно впихнули.
Такси до дома она взяла молча. Водитель пытался заговорить о погоде, о ценах на бензин, о том, что февраль нынче тёплый, почти весенний. Она только кивала, глядя в чёрное стекло, где отражалась чужая женщина тридцати восьми лет с осунувшимся лицом и слишком яркой помадой, которую уже пора было смыть.
Ключ в замке повернулся непривычно тихо, словно дом затаил дыхание. В прихожей горел только ночник — тот самый, с абажуром в виде лотоса, который Андрей когда-то привёз из Таиланда.
Она сняла пальто, не включая свет в коридоре. Хотела просто пройти в спальню, упасть лицом в подушку и притвориться, что весь этот день — дурной сон. Но из кухни доносились голоса.
Сначала она подумала, что это телевизор. Андрей часто оставлял его работать фоном, когда готовил ужин или просто сидел с ноутбуком. Но потом она различила смех. Женский. Знакомый до дрожи в коленях.
Светлана замерла.
Голос принадлежал Ирине. Ирине с пятого этажа. Ирине, которая каждое утро выгуливала своего спаниеля в ярко-розовой попоне, Ирине, которая всегда здоровалась первой и слишком долго задерживала взгляд на Андрее, когда тот выносил мусор, Ирине, у которой в прошлом году умер муж, оставив после себя только коллекцию винилов да запах дорогого одеколона в подъезде.
Светлана сделала шаг назад — инстинктивно, бесшумно. Сердце колотилось так громко, что ей казалось — сейчас они услышат.
«…а помнишь, как ты тогда в лифте сказал, что я пахну как лето в детстве?» — голос Ирины был низким, почти шёпотом, но в нём сквозило торжество.
Андрей ответил что-то неразборчивое, потом засмеялся — тем самым коротким смешком, который Светлана когда-то считала только своим.
Она медленно отступила к входной двери, прислонилась спиной к холодному металлу. Думала: сейчас зайду и скажу что-нибудь страшное. Что-нибудь, от чего они оба замрут. Но слова не шли. Вместо них в голове крутилась одна и та же картинка: как три года назад, в день их свадьбы, Ирина подняла бокал и сказала: «Вы такая красивая пара… даже завидно». Тогда все засмеялись. Даже Светлана.
Теперь ей не было смешно.
Она всё-таки вошла — не в кухню, а в гостиную. Села на диван, не разуваясь. Поставила сумку на колени, как щит. Сидела и слушала.
Голоса стали тише. Потом раздался звук — будто кто-то поставил бокал на стол. Потом шаги. Ближе. Ещё ближе.
Андрей вышел в гостиную первый.
Он был в той самой чёрной футболке с дыркой на левом плече — той, которую Светлана много раз грозилась выкинуть. Волосы растрёпаны. На шее — едва заметный розовый след от губной помады. Он увидел её и остановился, как будто наткнулся на стеклянную стену.
«Свет… ты… ты же улетела».
«Самолёт улетел. Без меня».
Ирина появилась из-за его спины. На ней был домашний халат. Она не успела запахнуть его до конца. Волосы растрёпаны, щёки горят. Но в глазах — не страх. Вызов.
«Привет, Света. Рано вернулась».
Светлана посмотрела на неё долго, очень долго. Потом перевела взгляд на мужа.
«Это давно?»
Андрей открыл рот, закрыл. Сглотнул.
«Полгода… почти семь месяцев».
«Почти семь», — повторила она, словно пробуя слова на вкус. — «Красивая цифра. Круглая».
Ирина шагнула вперёд.
«Мы не хотели, чтобы ты узнала вот так. Мы собирались…»
«Рассказать мне за ужином? Или оставить записку на холодильнике?» — Светлана вдруг улыбнулась. Улыбка вышла кривой, но живой. — «Не надо. Я уже поняла».
Она встала. Сумка упала на пол, но она не подняла её.
«Знаешь, Андрей… я ведь сегодня утром стояла в пробке и думала: если опоздаю на самолёт — значит, это знак. Значит, мне не надо туда лететь. Значит, я должна вернуться и… что-то изменить. Я даже посмеялась над собой. Какая же я дура, да?»
Андрей сделал шаг к ней.
«Не надо так. Давай поговорим нормально. Без истерик».
«Истерик не будет», — тихо сказала Светлана. — «Я просто ухожу».
Ирина фыркнула.
«Куда это ты уходишь? Это твой дом».
«Был моим. Теперь ваш».
Она прошла мимо них обоих, словно они были мебелью. Зашла в спальню. Открыла шкаф. Достала маленький чемодан — тот самый, с облупившейся наклейкой «Barcelona 2017». Стала бросать в него вещи — быстро, без разбора. Свитера, джинсы, бельё, пару платьев, зубную щётку, зарядку, любимые серьги с жемчугом, которые Андрей подарил ей на тридцать пять лет.
Андрей стоял в дверях.
«Ты серьёзно собралась сейчас уйти? Ночью? Куда?»
«К маме. Или в гостиницу. Или вообще в другой город. Не важно».
Ирина вошла следом, облокотилась о косяк.
«Ты же понимаешь, что это детский сад? Бросить всё из-за… из-за чувств, которые давно умерли?»
Светлана остановилась. Повернулась к ней медленно.
«Чувства не умирают, Ира. Они либо превращаются в привычку, либо в ненависть. У нас с Андреем была первая категория. Долго. Скучно. Но стабильно. А ты… ты просто взяла и ускоренный курс по второй категории провела».
Ирина побледнела.
«Ты всегда была такой правильной. Всё по правилам. Всё красиво. А потом удивляешься, почему мужу скучно».
Светлана закрыла чемодан. Щёлкнули замки — громко, окончательно.
«Мне не скучно было. Мне было спокойно. Это разные вещи».
Она взяла чемодан за ручку и пошла к выходу. Андрей попытался её остановить — схватил за запястье.
«Подожди. Мы можем всё исправить. Я не хочу тебя терять».
Она посмотрела на его руку. Потом в глаза.
«Ты уже потерял. Семь месяцев назад. Просто я была последней, кто об этом узнал».
Она высвободила руку. Андрей не стал держать силой.
В прихожей она остановилась у зеркала. Посмотрела на своё отражение. Помада всё ещё была слишком яркой. Она достала из сумочки салфетку, стёрла её одним движением. Остались только бледные губы и усталые глаза.
Она открыла дверь и вышла
Спускалась по лестнице пешком — лифт показался ей слишком тесным для такого момента. На каждом этаже останавливалась, переводила дыхание. На третьем вдруг заплакала — тихо, без всхлипов, просто текли слёзы. Она не вытирала их. Пусть.
На улице было неожиданно тепло. Февраль обманывал. Она поставила чемодан на бордюр, достала телефон. Набрала маму.
«Мам, я приеду. Можно сегодня?»
Голос матери дрогнул:
«Что случилось, доченька?»
«Потом расскажу»
Потом долго стояла, глядя на окна своей квартиры. На пятом этаже горел свет. Силуэты двигались — два. Иногда сливались в один.
Светлана отвернулась.
Она взяла чемодан и пошла в сторону метро. Шаги были тяжёлыми, но странно свободными. Впервые за много лет она не знала, где будет завтра ночевать, чем будет заниматься через месяц, с кем проснётся через год. И это пугало. Но в этом страхе было что-то живое.
На эскалаторе она вдруг вспомнила, как семь лет назад Андрей впервые привёз её в эту квартиру. Как они стояли посреди пустой комнаты и он сказал:
«Здесь будет наш дом. Самый лучший».
Она тогда поверила.
Теперь она знала: дома не бывает по прописке. Дом — это когда тебе не страшно опоздать на самолёт, потому что рядом тот, кто дождётся.
А если не дождался — значит, это был уже не твой дом.
Она вышла на улицу. Ночной воздух пах мокрым асфальтом и бензином. Где-то вдалеке прогудела электричка.
Светлана подняла воротник пальто и пошла дальше.
Ей было страшно.
Но она шла. Возможно все лучше в её жизни ещё впереди, а пока только досада отчаянье.