Пересматривал сериал "Вечный зов", дошел до второй части "Противостояние", очень заинтересовал диалог офицера абвера Лахновского - Басилашвили с Полиповым - Смирновым, когда Полипова выкрали из советских частей и увезли на встречу с Лахновским. Напомню этот диалог тем кто смотрел и забыл, а ведь это было в конце 70-тых и начале 80-тых. И так начинаю;
Полипов: - Вам никогда не победить Россию.
Лахновский: - А вот это… позволь. Сейчас Англия и Америка, к сожалению, с Россией. А почему? Да потому, что если падёт Россия, то Англию Гитлер проглотит как хохол галушку. Тогда и Америке несдобровать. Никакой океан её не защитит. Вы думаете, что Англия и Америка всегда будут на стороне России? Нет. А почему? Да потому что после окончания войны, после победы России запад не даст распространиться коммунизму по всей Европе. Как это у вашего Маркса: «Призрак бродит по Европе». Хе-хе, побродил, хватит. Полипов; - А я думаю, что этот призрак начнет обретать в Европе плоть и кровь. Это война закончится в Берлине, а для этого Красная Армия должна будет пройти пол Европы. А там не только ваши сторонники, и неизвестно ещё какая идеология победит. Лахновский: - Идеология! Есть только одна идеология-человек хочет жить и жрать! Причём, жить как можно дольше, а жрать как можно слаще! Вот и вся идеология. Для всех стран и народов. Полипов: - Скажите, почему тогда наши солдаты идут в бой, не щадя своих жизней? В тылу женщины и дети стоят по 20 часов у станка, а крестьяне отдают фронту всё, о последнего зерна, до последней нитки. Или скажете, что ими руководит тоже животная страсть? Лахновский: - Фанатизм! Обыкновенный, коммунистический фанатизм! Вы так воспитали людей. Но как людей не воспитывай, остаётся один, не стареющий вечный закон - своя рубашка ближе к телу. И мы сделаем так, что бы эта рубашка к телу, намертво приросла. Мы вытравим из мозгов людей этот коммунистический фанатизм. Вот закончится война, всё, как то, успокоится-утрясётся, тогда начнётся настоящая борьба. За нами идеологическая машина всего остального мира. Да и многие из твоих соотечественников будут нам активно помогать. Полипов: - Я не думаю, что б вы нашли много желающих помощников. Лахновский: - Мы найдём их. Нет, мы их воспитаем. Мы их наделаем столько, сколько нам нужно! Деньги сделают всё! Мы подорвём монолит вашего общества. Вот войну за души людей мы выиграем. Полипов: - Так же как и выиграли эту? Лахновский: - Что? Не веришь? Ты же не разделяешь моего исторического оптимизма. Агента нашего отказался принять.
А-а, дохнуло смертью, и сразу согласился подумать. И поверить мне. И большинство людей такие. Своя рубашка ближе к телу.
Хе-хе-хе-хе, а ты говоришь, что мы не найдём себе помощников… - Это краткий, сценарный диалог.
А что пишет в романе И. С. Иванов: — Вот такие дела, Петр Петрович! — повторил Лахновский, останавливаясь возле кресла. — Нет, Гитлеру этой войны не выиграть. А это значит… это значит, что нам не выиграть вообще… в этом веке. Помолчав, послушал зачем-то тишину. И в этой полнейшей тишине еще раз воскликнул: — В этом веке! — Ну что же, Петр Петрович… — Полипов, думая, что разговор с ним заканчивается, хотел было встать. Однако Лахновский жестом попросил сидеть. — Ну что же… Не удалось нам выиграть в этом веке, выиграем в следующем. Победа, говорит ваш Сталин, будет за нами. За Россией то есть. Это верно, нынче — за Россией. Но окончательная победа останется за противоположным ей миром. То есть за нами. В тихом скрипучем голосе не было сейчас ни злости, ни раздражения, отчего слова, вернее, заключенные в этих словах мысли звучали в устах Лахновского убедительно. — Не ошибаетесь? — вырвалось у Полипова невольно, даже протестующе. — Нет! — повысил голос Лахновский. — Вы что же, думаете, Англия и Америка всегда будут с Россией? Нельзя примирить огонь и воду. — Но идеи Ленина, коммунизма — они…— Непобедимы?! — вскричал, как пролаял, Лахновский. — Это ты хотел сказать? Об этом все время кричит вся ваша печать. Непобедимы потому, что верны, мол… — Я хотел сказать, — перебил его Полипов, — они, эти идеи, все же… привлекательны. Так сказать, для масс. — Слушай меня, Петр Петрович, внимательно. Во-первых, непобедимых идей нет. Идеи, всякие там теории, разные политические учения рождаются, на какое-то время признаются той или иной группой людей как единственно правильные, а потом стареют и умирают. Ничего вечного нету. И законов никаких вечных у людей нет, кроме одного — жить да жрать. Причем жить как можно дольше, а жрать как можно слаще. Вот и все. А чтоб добиться этого… ради этого люди сочиняют всякие там идеи, приспосабливают их, чтоб этой цели достичь, одурачивают ими эти самые массы — глупую и жадную толпу двуногих зверей. А, не так? Полипов молчал, сжав плотно губы. — Молчишь? Там, у своих, где-нибудь на собрании, ты бы сильно заколотился против таких слов. А здесь — что тебе сказать? Вот и молчишь. А я тебя, уважаемый, насквозь вижу. Идеи… Не одолей нас эта озверелая толпа тогда, ты бы сейчас со-овсем другие идеи проповедовал. Царю бы здравицу до хрипа кричал. Потому что это давало бы тебе жирный кусок. Но эта толпа сделала то, что они называют революцией… Несмотря на наши с тобой усилия, все пошло прахом. За эти усилия и меня, и тебя могли запросто раздавить… как колесо муравья давит. Но мы увернулись. Ты и я. Но я продолжал, я продолжал всеми возможными способами бороться. Потому и здесь, с немцами, оказался. А ты, братец, приспособился к новым временам и порядкам. Ты спрашиваешь, верю ли я в бога? А сам ты веришь в коммунистические идеи? Не веришь! Ты просто приспособился к ним, стал делать вид, что веришь в них, борешься за них. Потому что именно это в новые времена только и могло дать тебе самый большой… и, насколько можно, самый жирный кусок. А, не так? — Но, как говорят ваши диалектики, все течет, все изменяется. Если даже случится такое с Европой… Не со всей, будем надеяться, — в Испанию, скажем, в Португалию… в так называемые нейтральные страны большевики не сунутся. Если и случится такое, ну что ж, ну что ж… Победа наша несколько отдалится, только и всего. Но мы будем ежедневно, ежечасно работать над ней. Ах как жаль, Петр Петрович, что не много мне уж осталось жить! Как хочется работать, черт побери, ради великого и справедливого нашего дела! — Придет день — война закончится, — продолжал он. — Видимо, русские войска все же перейдут свою границу, вступят в Германию, займут Берлин. И страшно подумать — что будет с Европой? Но… вот говорят — нет худа без добра. Это так. Но и добра без худа нету. Самые могущественные страны мира — Америка и Англия — разве позволят коммунистической идеологии беспрепятственно расползтись по всей Европе? А? Разве позволят потерять Европу? А? Полипов дважды как-то дернулся, будто каждый раз хотел встать, вскочить. Но не встал, а только что-то, промолвил невнятно. — Что?! — яростно прокричал Лахновский. — Я говорю… сделают, конечно, все, чтоб не позволить. — Дурак! — взревел старик, метнулся опять к портьере и, дойдя до нее, стремительно обернулся. — Дурак ты, но… правильно, все сделают. Хотя что-то… какие-то страны мы, возможно, потеряем. Ну, например, Польшу. Чтобы дойти до Германии, надо перейти через всю Польшу прежде всего, через Румынию. Да-с! А это значит, что на пути советских войск будут Венгрия, Чехословакия. И не знаю, какие еще страны. И, войдя в них, русские установят там свои порядки, конечно. Это ты, Петр Петрович, правильно сказал. — Это ты правильно, — повторил Лахновский и продолжал устало и раздраженно: — Америка и Англия не всегда будут на стороне России. Почему же сейчас на ее стороне? Видимо, боятся, что, если падет Россия, Англию Гитлер проглотит, как хохол галушку. Ну, а тогда с Америкой разговор будет крутой. И не устоять ей. Американцы какие вояки? Пьянствовать да с бабами развратничать — это умеют. А воевать? Не-ет. И океан их не загородит. Вот почему они покуда с Россией. Но падет Германия — и они очнутся… Очнутся, Петр Петрович! Другого обстоятельства быть не может. И не будет! — Да, после войны мы будем действовать не спеша, с дальним и верным прицелом, — вернулся к прежней мысли Лахновский. — Все очень просто в мире, говорю, все очень просто. Нынешнее поколение не сломить… Что ж, мы возьмемся за следующие. Понимаешь, Петр Петрович? — Я ж тебе и объясняю… В этом веке нам уже не победить. Нынешнее поколение людей в России слишком фанатичное. До оголтелости. Войны обычно ослабляли любой народ, потому что, помимо физического истребления значительной части народа, вырывали его духовные корни, растаптывали и уничтожали самые главные основы его нравственности. Сжигая книги, уничтожая памятники истории, устраивая конюшни в музеях и храмах… Такую же цель преследует и Гитлер. Но слишком он многочислен, что ли, этот проклятый ваш советский народ… Или он какой-то особый и непонятный… И в результате войны он не слабеет, а становится сильнее, его фанатизм и вера в победу не уменьшаются, а все увеличиваются. Гитлер не может этого понять, а если бы понял, как-то попытался бы выйти из войны. Значит, он обречен, и его империя, его тысячелетний рейх, накануне краха… Значит, надо действовать нам другим путем. Помнишь, конечно, Ленин ваш сказал когда-то: мы пойдем другим путем. Читал я где-то или в кино слышал… Что ж, хорошая фраза. Вот и мы дальше пойдем другим путем. Будем вырывать эти духовные корни большевизма, опошлять и уничтожать главные основы народной нравственности. Мы будем расшатывать таким образом поколение за поколением, выветривать этот ленинский фанатизм. Мы будем браться за людей с детских, юношеских лет, будем всегда главную ставку делать на молодежь, станем разлагать, развращать, растлевать ее! — Сморщенные веки Лахновского быстро и часто задергались, глаза сделались круглыми, в них заплескался, заполыхал яростный огонь, он начал говорить все громче и громче, а под конец буквально закричал: — Да, развращать! Растлевать! Мы сделаем из них циников, пошляков, космополитов! — Ну, допустим…— Только сделать это как? — невольно произнес Полипов. — Как сделать? — проворчал Лахновский уже без прежнего гнева. — Да, не легко это сделать, Петр Петрович… А главное — не так скоро… невозможно быстро достичь этого. Десятки и десятки лет пройдут. Вот что жалко. Сам видишь — у них есть фанатики, и у нас есть. Еще какие есть! Намного яростнее и непримиримее, чем я. Знай это. Запомни. Конечно, моя жизнь кончается. Ну что ж, другие будут продолжать наше дело. И рано или поздно они построят в России, во всех ваших советских республиках, совершенно новый мир… угодный всевышнему. Это случится тогда, когда все люди… или по крайней мере большинство из них станут похожими на тебя. Ведь ты, Петр Петрович, не станешь же… не будешь с оружием в руках отстаивать старый коммунистический мир? — Сейчас — борюсь, как видишь. — Полипов дернул плечом, на котором топорщился майорский погон. — Ну, сейчас, — усмехнулся Лахновский. — Да и какой ты борец даже сейчас?.. А потом, когда соответствующим образом будет подготовлен весь народ… — Теория хороша, — усмехнулся и Полипов, начав опять смелеть. — Легко сказать — весь народ. А как, еще раз спрашиваю, это сделать вам? У партии… коммунистов гигантский идеологический, пропагандистский аппарат. Он что, бездействовать будет? Сотни и тысячи газет и журналов. Радио. Кино. Литература. Все это вы берете в расчет?— Берем, — кивнул Лахновский. — Советский Союз экономически был перед войной слабее Германии. Меньше, значит, было танков, самолетов, пушек. И всего прочего. Да и сейчас, может быть… Впрочем, сейчас — не знаю. Но пресса… идеологический аппарат сделал главное — воспитал, разжег до предела то, что вы называете фанатизмом… а другими словами — патриотизм к своей земле, гордость за свой народ, за его прошлое и настоящее, воспитал небывалое чувство интернационализма, любви и уважения народов друг к другу, привил небывалую веру в партию коммунистов… И в конечном счете — веру в победу, — говорил Полипов, сам удивляясь, что говорит это. Но, начав, остановиться уже не мог, чувствовал, что теперь ему необходимо до конца высказать свою мысль. — И вы видите — народ захлебывается в своей этой гордости, в своей преданности и патриотизме, в вере и любви. Этим и объясняются все победы на фронте… все дела в тылу. Солдаты, словно осатанелые, идут в бой, не задумываясь о гибели! На заводах, на фабриках люди по двадцать часов в сутки стоят у станков! И женщины стоят, и дети! В селе люди живут на картошке, на крапиве — все, до последнего килограмма мяса, до последнего литра молока, до последнего зерна, отдают фронту. Все, даже самые дряхлые, беспомощные старики и старухи, выползли сейчас в поле, дергают сорняки на посевах. Вот как их воспитали! И это… все это вы хотите поломать, уничтожить, выветрить? — Это, — кивнул Лахновский, выслушав его не перебивая. — Ну, знаете… — Именно это, Петр Петрович, — спокойно повторил Лахновский. — Ты не веришь, что это возможно, и не надо. Считай меня безумным философом или еще кем… Я не увижу плодов этой нашей работы, но ты еще, возможно, станешь свидетелем… — Газеты, журналы, радио, кино… все это у большевиков, конечно, есть. А у нас — еще больше. Вся пресса остального мира, все идеологические средства фактически в нашем распоряжении. — Весь этот остальной мир вы и можете… оболванить, — почти крикнул Полипов. — А народов России это не коснется. — Как сказать, как сказать… — покачал головой Лахновский, и произнес со вздохом: — Сейчас трудно все это представить… тебе. Потому что голова у тебя не тем заполнена, чем, скажем, у меня. О будущем ты не задумывался. Окончится война — все как-то утрясется, устроится. И мы бросим все, что имеем, чем располагаем… все золото, всю материальную мощь на оболванивание и одурачивание людей! Человеческий мозг, сознание людей способно к изменению. Посеяв там хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности поверить! Как, спрашиваешь? Как?! Мы найдем своих единомышленников… своих союзников и помощников в самой России! — срываясь, выкрикнул Лахновский. — Да сколько вы их там найдете? — Достаточно! — И все равно это будет капля в море! — из какого-то упрямства возразил Полипов. — И даже не то слово — найдем… Мы их воспитаем! Мы их наделаем столько, сколько надо! И вот тогда, вот потом… со всех сторон — снаружи и изнутри — мы и приступим к разложению… сейчас, конечно, монолитного, как любят повторять ваши правители, общества. Мы, как черви, разъедим этот монолит, продырявим его. Молчи! — взревел Лахновский, услышав не голос, а скрип стула под Полиповым. — И слушай! Общими силами мы низведем все ваши исторические авторитеты ваших философов, ученых, писателей, художников — всех духовных и нравственных идолов, которыми когда-то гордился народ, которым поклонялся, до примитива, как учил, как это умел делать Троцкий. Льва Толстого он, например, задолго до революции называл в своих статьях замшелой каменной глыбой. Знаешь? — Не читал… Да мне это и безразлично. — Вот-вот! — оживился еще больше Лахновский. — И когда таких, кому это безразлично, будет много, дело сделается быстро. Всю историю России, историю народа мы будем трактовать как бездуховную, как царство сплошного мракобесия и реакции. Постепенно, шаг за шагом, мы вытравим историческую память у всех людей. А с народом, лишенным такой памяти, можно делать что угодно. Народ, переставший гордиться прошлым, забывший прошлое, не будет понимать и настоящего. Он станет равнодушным ко всему, отупеет и в конце концов превратится в стадо скотов. Что и требуется! Что и требуется! — Вот так, уважаемый, — произнес он голосом уже не гневным, но каким-то высокопарным. — Я, Петр Петрович, приоткрыл тебе лишь уголочек занавеса, и ты увидел лишь крохотный кусочек сцены, на которой эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия о гибели самого непокорного на земле народа, об окончательном, необратимом угасании его самосознания… Конечно, для этого придется много поработать. Петр Петрович лишь был поражен нарисованной ему апокалипсической картиной. — Да-а… Ловко, — растерянно произнес он после длительного молчания. — Что? — резко воскликнул, будто очнувшись от забытья, Лахновский. — Планы ваши, конечно… решительные. Только никогда вам их не осуществить, — мотнул головой Полипов. Лахновский еще раз встряхнулся, выпрямился. Проговорил торопливо: — Тебе этого не понять. Не понять… Да бог с тобой. Не всем дано.
А ведь автор Иванов, в лице Лахновского из "Вечного зова" оказался прав!? А мы не верили... В то время смотря сериал или читая роман А. С. Иванова «Вечный зов», рассуждения Лахновского о будущем России вызывали у большинства усмешку и казались бредом сумасшедшего или фантазией его воспалённого мозга. Но по прошествии времени перестаешь считать Лахновского выжившим из ума стариком. Вопрос в другом: как советская пропаганда пропустила этот отрывок в книге, в печать? Скорей, просто не верила в это, поэтому и пропустила. Но а сейчас, отрывок ой как актуален, и власть его тоже пропускает.