Николая Семеновича в нашем доме знали все, но никто не мог похвастаться близким знакомством с ним. Высокий, сутулый старик с вечно печальными глазами, он жил в 45-й квартире на пятом этаже. Всегда вежливый, он приподнимал поношенную кепку при встрече, но разговоров не заводил. Жил один — жена умерла лет десять назад, детей никто никогда не видел.
Странности начались в сентябре. Моя квартира находится прямо под его, и я, будучи фрилансером-полуночником, часто слышал, как ровно в два часа ночи наверху хлопала дверь. Сначала я думал — мало ли, бессонница, человек вышел подышать воздухом. Но однажды я возвращался от друзей поздно и столкнулся с ним в подъезде.
Семенович тащил огромный, туго набитый полиэтиленовый мешок. Было видно, что груз тяжелый: старик тяжело дышал, а на лбу выступил пот. Завидев меня, он вздрогнул, отвел взгляд и ускорил шаг, направившись в сторону старого парка, который плавно переходил в густой лес.
Через три дня ситуация повторилась. А потом еще и еще. Каждую ночь, в любую погоду, старик уносил в чащу по одному-два тяжелых мешка. В нашем чате жильцов поползли слухи. Баба Валя с первого этажа авторитетно заявляла, что он «что-то прячет», а местный шутник Пашка намекал на криминал: «Может, он там клад зарывает? Или, не дай бог, следы заметает?».
Любопытство и тревога взяли верх. В один из четвергов, когда небо затянуло тучами, я решил проследить за ним. Накинул темную куртку, дождался заветного хлопка двери и вышел следом. Николай Семенович двигался удивительно уверенно для своего возраста. Он углубился в лес метров на пятьсот, петляя между старыми соснами.
Я старался держаться на расстоянии, сердце колотилось где-то в горле. Мы вышли на небольшую поляну, скрытую от глаз прохожих густым малинником. Старик остановился, поставил мешок на землю и включил фонарик. Я замер за деревом.
— Ну, здравствуйте, мои хорошие. Проголодались? — услышал я его тихий, дребезжащий голос.
Он развязал мешок, и я ожидал увидеть что угодно — от украденных вещей до чего-то похуже. Но из мешка посыпались... овощи. Нарезанная морковь, капуста, какие-то зерна и черствый хлеб. Николай Семенович начал аккуратно раскладывать еду по длинным деревянным кормушкам, которые, как я теперь заметил, были расставлены по всей поляне.
Из кустов показались уши, потом — блестящие глаза. К кормушкам осторожно вышли косули, а следом — целое семейство лесных кабанов. Животные не боялись старика. Они подходили совсем близко, а он стоял и гладил воздух рукой, будто боясь спугнуть это хрупкое доверие.
Я стоял за сосной, и мне стало невыносимо стыдно за свои мысли и за шпионаж. Когда Семенович собрался уходить, я не выдержал и вышел на свет. Он вздрогнул, выронив пустой мешок.
— Вы... вы всё видели? — спросил он, смущенно поправляя кепку.
— Простите меня, Николай Семенович. Мы в доме черт знает что подумали. А вы их кормите...
— Понимаешь, сынок, — вздохнул он, присаживаясь на поваленное дерево. — У жены моей, покойной Танечки, тут любимое место было. Она всегда животных жалела. Когда её не стало, я здесь первый раз косулю раненую нашел. Выходил. Теперь вот... не могу их оставить. На пенсию много не купишь, так я по овощебазам хожу, некондицию собираю, договариваюсь. Вечером режу, ночью ношу. Так и живу. Они ведь тоже одни, как и я.
Мы возвращались домой вместе. Старик рассказывал, как кабаны узнают звук его шагов, и как трудно было таскать мешки в гололед. На следующее утро я написал в чат дома. Нет, я не выдал его секрет полностью, просто сказал, что старик занимается добрым делом и ему нужна помощь с продуктами.