Юбилей тёщи, Клавдии Степановны, отмечали с размахом. Стол ломился от салатов, холодец подрагивал от собственной важности, а графин с настойкой уже дважды опустошался и снова наполнялся.
Главным героем торжества был зять, Паша. К тёще он относился с философским спокойствием, а к её настойке — с большим уважением.
— Паша, ты куда так налегаешь? — спросила тёща, пододвигая ему тарелку с пирожками. — Закусывать надо! Это тебе не вода!
— Клавдия Степановна, — Паша икнул и приложил руку к сердцу, — за ваше здоровье я готов пить даже не закусывая! Вы у нас — бриллиант! В смысле, женщина-бриллиант!
Жена Паши, Лена, закатила глаза:
— Паш, ты бы уже шёл спать. А то сейчас начнёшь стихи читать.
— Я?! — Паша оскорбился. — Я абсолютно... контролирую ситуацию. Вот видишь эту вилку? — он поднёс вилку к носу. — Одну? А я вижу две. Значит, контроль полный, я даже запасную вижу, на всякий случай.
Часа в два ночи Лена сдалась.
— Всё, мам, я спать. У меня глаза слипаются. Паш, ты идёшь?
— Иди, иди, — Паша махнул рукой, чуть не смахнув графин. — Я тут с именинницей посижу, поговорим за жизнь.
Лена ушла. Ещё через час сдалась и тёща.
— Паш, ты как хочешь, а я уже не могу. Мои кости требуют горизонтали. Вон Ленка уже спит. Иди и ты. Второй этаж, налево, комната Ленки, — наставительно сказала она, по-матерински чмокнула зятя в макушку и ушла.
Паша остался один. В компании пустых бутылок и тарелки с недоеденным оливье. Он посидел ещё минут двадцать, размышляя о бренности бытия и о том, какая всё-таки хорошая тёща, потому что настойка знатная. Потом встал, пошатнулся и, держась за стену, пополз на второй этаж.
Лестница, как назло, была длинная. Паша насчитал семнадцать ступенек, хотя обычно их было двенадцать. «Ремонт сделали, что ли?» — удивился он.
На втором этаже он твёрдо помнил инструкцию: налево — комната Лены. Он повернул налево. Дверь была приоткрыта. В комнате царил спасительный полумрак и пахло чем-то цветочным, валерьянкой и ещё чем-то.
— Лен, ты спишь? — прошептал Паша в пустоту. — А я пришёл, где тут моя любимая дырочка?
В кровати кто-то заворочался, но не ответил. Паша, действуя по принципу «где тихо, там и спать», скинул тапки, одежду, нырнул под одеяло и придвинулся к тёплому телу.
— Ленка, — зашептал он, обдавая собеседницу перегаром с нотками укропа и настойки. — А я тебя лю... Ой, слушай, а ты чего это «Красной Москвой» надушилась? Вроде не любишь. Ну и ладно. Ты знаешь, какая у тебя мама хорошая? Золотой человек! Я, когда на тебе женился, думал — всё, тёща будет пилить. А она — вон, наливочки налила, пирожков дала. Уважаю!
Тело под одеялом напряглось и попыталось отодвинуться к стенке, но Паша придвинулся ближе.
— Ты чего ёрзаешь? — не унимался он. — Слушай, а давай завтра с утра ей цветы купим? А? Большой такой букет! Чтобы она знала, какой у неё зять заботливый. Или давай ей котёнка подарим? Она вон на кота из окна смотрела. Пусть будет котик. Назовём... Вася. В честь... ну, просто Вася.
Тут тело не выдержало. Раздался сухой, каркающий голос:
— Паша! Твою ж дивизию! Какой Вася?! Какой, к чёрту, кот?! Отодвинься от меня, и шуруп свой вытащи, дырка чужая, ишак ты сибирский! Это я — Клавдия Степановна!
В голове у Паши, словно лампочка Ильича в сельском клубе, на мгновение ярко вспыхнуло и тут же погасло. До него дошло. Но, как человек, глубоко контролирующий ситуацию, он нашёл единственно верное решение.
— Клавдия Степановна? — переспросил он шёпотом, полным ужаса. — А... а вы чего в комнате Лены делаете?
— В своей я комнате, балбес! — простонала тёща из-под одеяла. — Я сплю в своей спальне! Это ты в мою комнату залез! Давай выметайся, пока Ленка не проснулась и не увидела такой цирк!
Паша, как ошпаренный, вылетел из-под одеяла, запутался в пододеяльнике, грохнулся на пол, вскочил и, уже взявшись за ручку двери, обернулся.
— Клавдия Степановна, — сказал он трагическим шёпотом. — А вы... это... насчёт кота-то подумайте. Вася — хорошее имя. И вообще, вы меня извините. Я это... контроль потерял, уж больно вы с дочерью похожи телом.
— Иди уже, контролёр! — донеслось из темноты.
Паша выскользнул в коридор и нос к носу столкнулся с заспанной Леной, которая вышла попить воды.
— Ты чего по комнатам шастаешь? — зевнула она. — Я встала, а тебя нет.
Паша прижал палец к губам, дико вращая глазами:
— Тссс! Контрольная проверка! Я... это... лестницу пересчитывал. Сошлось! Двенадцать! А казалось — семнадцать. Пойдём спать, Лен. Пойдём. И, знаешь, давай завтра маме кота подарим?
— С ума сошёл? Какого кота? Спи, алкаш.
Утром за завтраком царила атмосфера лёгкой недосказанности. Паша сосредоточенно ковырял вилкой яичницу и не поднимал глаз.
— Клавдия Степановна, — вдруг спросил он, — а как вы спали?
Тёща поперхнулась чаем.
— Спасибо, Паша, — ответила она ледяным тоном. — Снились... коты. Огромные сибирские коты. Которые по ночам в чужие дырки лазают.
Лена переводила взгляд с мужа на мать.
— Вы чего? Поссорились, что ли?
— Нет, Лена, — улыбнулась тёща, — что ты. Мы просто... душевно пообщались. Ночью. Паша мне тут один любопытный жизненный план изложил.
Паша густо покраснел и уткнулся в чашку. Юбилей удался на славу, а эту ночь Павел будет вспоминать долго, с теплой где-то внизу живота.