Ты что творишь?! Это же моей матери комната была!
Голос Петра сорвался на крик. Он стоял на пороге маленькой спальни, сжимая в руках связку ключей так, что костяшки побелели.
Нина даже не обернулась. Продолжала складывать вещи в картонную коробку — методично, спокойно, будто не слышала.
А ведь три месяца назад всё было совсем по-другому...
Квартира досталась Нине от тётки — единственной родственницы, которая её по-настоящему любила. Двухкомнатная, в старом доме с высокими потолками и скрипучим паркетом. Тётя Зоя прожила здесь тридцать лет, а когда её не стало, оставила всё племяннице.
— Теперь заживём, — Пётр обнял Нину за плечи, когда они впервые вошли в отремонтированную квартиру. — Хватит по съёмным мотаться. Это же счастье, Нин.
Счастье. Нина тоже так думала.
Они с Петром женаты пять лет. Сыну Мите — четыре. Всё это время — чужие углы, вечный страх, что хозяева повысят цену или решат продать. А теперь — своё. Настоящее.
Нина прошлась по комнатам, трогая свежевыкрашенные стены. В большой комнате — их спальня и угол для Мити с детской кроваткой. Во второй, поменьше — гостиная. Окна выходят во двор, тихо, зелено. Тётя Зоя любила сидеть у этого окна, пить чай и смотреть на голубей.
— Мам, а здесь мы будем жить? Всегда? — Митя забежал, подпрыгивая.
— Всегда, солнышко.
Нина присела, обняла сына. В горле стоял ком. Она думала о тёте Зое, о том, как та говорила: «Свой угол — это всё, Ниночка. Береги его».
Первую неделю было тихо. Нина работала в библиотеке — полставки, чтобы успевать забирать Митю из садика. Пётр — менеджером в строительной компании, пропадал допоздна. Вечерами они ужинали втроём, Митя рассказывал про садик, Нина чувствовала себя почти счастливой.
А потом приехала Раиса Павловна.
Свекровь позвонила в субботу утром.
— Петенька, я тут подумала — вы же теперь рядом с рынком живёте! Мне как раз надо за продуктами. Заеду к вам, отдохну, потом домой.
Пётр кивал, улыбался, говорил «конечно, мам, ждём». Нина слышала в динамике бодрый голос свекрови и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Но промолчала. Мало ли — заедет раз, попьёт чаю.
Раиса Павловна приехала к одиннадцати. С двумя сумками, в новом платье и с причёской из парикмахерской.
— Ой, Ниночка, какая квартира! — она прошлась по комнатам, трогая всё подряд. — Потолки-то какие! А паркет настоящий, не то что сейчас везде ламинат этот дешёвый.
Нина улыбалась, кивала, ставила чайник.
Свекровь остановилась у маленькой комнаты — гостиной.
— А это что, гостиная? Маленькая какая. У нас раньше, знаешь, гостиная была — двадцать метров. Вся родня помещалась, и ещё место оставалось.
— У нас квартира небольшая, — Нина развела руками. — Что есть.
— Ну да, ну да. — Раиса Павловна прошла к дивану, села, откинулась. — Хороший диван. Удобный. На таком и полежать можно после рынка, ноги отдохнут.
Она осталась до вечера. Смотрела телевизор, давала советы по воспитанию Мити, рассказывала, как правильно готовить борщ. Нина кивала, улыбалась, а внутри нарастало раздражение.
Когда свекровь наконец уехала, Нина села на кухне и долго смотрела в стену. В квартире пахло чужими духами. На диване осталась вмятина. И ощущение, что это не её дом, а чей-то.
— Ты чего такая? — Пётр заглянул на кухню.
— Ничего. Устала просто.
Через три дня свекровь приехала снова. И ещё через три. И ещё. Рынок, процедуры, знакомые в соседнем доме — причины находились всегда.
А потом появилась вторая комната.
Это случилось через месяц. Раиса Павловна позвонила вечером, голос дрожал:
— Петенька, у меня тут труба потекла. Весь пол залило. Пока ремонт делают — можно я у вас поживу? Ну не в гостинице же мне, в самом деле!
Пётр даже не посоветовался с Ниной.
— Конечно, мам. Приезжай.
Нина стояла в дверях кухни, слушала этот разговор и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Пётр, а ты не хочешь со мной обсудить? — спросила она, когда он положил трубку.
— Что тут обсуждать? Мать в беде, надо помочь.
— Где она будет спать? У нас две комнаты, одна — наша спальня, другая — гостиная.
— В гостиной и поспит. Диван раскладывается.
— А мы? Там телевизор, там мы вечерами сидим.
— Нин, это временно. Неделю-две, пока трубу починят.
Неделя превратилась в две. Две — в месяц. Труба давно починена, но Раиса Павловна не уезжала.
— Мне там одиноко, — говорила она, поджимая губы. — А тут — внук, вы рядом. Что мне в пустой квартире делать?
Гостиная превратилась в её комнату. Вещи свекрови лежали на диване и в шкафу. Её тапочки стояли у двери, её халат висел на крючке в ванной. По утрам она вставала раньше всех и занимала ванную на час — у неё режим, процедуры.
Нина собиралась на работу, опаздывала, нервничала. Митя капризничал, потому что бабушка не давала ему смотреть мультики — это вредно для глаз. Пётр делал вид, что всё нормально.
— Это же моя мать, — говорил он, когда Нина пыталась поговорить. — Что ты от меня хочешь? Чтобы я её выгнал?
— Я хочу, чтобы она вернулась к себе. У неё есть квартира.
— Ей там одиноко!
— А мне здесь тесно! И это моя квартира, Пётр. Моя! От моей тёти!
Он смотрел на неё как на чужую.
— Ты изменилась, Нина. Раньше ты такой не была.
А какой она была раньше? Удобной? Молчаливой? Той, которая всегда кивала и соглашалась?
Нина позвонила подруге — Свете, с которой работали вместе в библиотеке.
— Свет, я не знаю, что делать. Она живёт у нас уже полтора месяца. Я в своём доме как чужая.
— Подожди, — Света перебила. — Это же твоя квартира? От тёти?
— Ну да.
— И ты там как приживалка при свекрови? Слушай, тебе надо границы ставить. Это твой дом.
— Я пыталась говорить с Петром...
— Не с Петром. С ней. Напрямую.
Нина молчала, прижимая телефон к уху. Напрямую. Она никогда не умела конфликтовать. Всю жизнь избегала, сглаживала, уступала.
— Подумай, — сказала Света. — Иначе так и будешь жить в чужом углу собственной квартиры.
В ту ночь Нина долго не могла уснуть. Смотрела в потолок, слушала, как за стеной похрапывает свекровь, как ворочается Митя в своей кроватке.
Тётя Зоя часто говорила: «Добрая ты, Ниночка. Только доброта без границ — это не доброта, а слабость. Люди её чуют и садятся на шею».
Может, права была тётя?
Утром Нина встала раньше обычного. Заварила чай, села на кухне. Через полчаса появилась Раиса Павловна в халате и тапочках.
— О, ты уже встала? А чайник горячий?
— Раиса Павловна, нам надо поговорить.
Свекровь подняла брови, но села напротив.
— Вы живёте у нас уже почти два месяца, — начала Нина. — Ваша труба давно починена.
— И что с того? Мне у вас нравится. С внуком вижусь, с сыном.
— Мне некомфортно. Это маленькая квартира, нас и так трое. Гостиная — единственная комната, где мы можем проводить время вместе. А теперь там ваши вещи, ваша постель.
Раиса Павловна поджала губы.
— Так вот оно что. Выживаешь меня? Свекровь, значит, мешает?
— Я не выживаю. Я говорю как есть. У вас есть своя квартира. Хорошая, просторная. А здесь — наш дом. Мой дом.
— Твой, значит? А Петька что, приживалка при тебе?
— Пётр — мой муж. Мы семья. А вы — гость. Дорогой, любимый, но гость. И гости не живут месяцами в чужом доме.
Раиса Павловна встала так резко, что стул скрипнул по полу.
— Вот оно как. Ну ладно. Посмотрим, что Петька скажет.
Она ушла в комнату, хлопнув дверью. Нина сидела неподвижно, сжимая чашку. Руки дрожали, но внутри было странное спокойствие. Она сказала. Наконец-то сказала.
Вечером разразилась буря.
Пётр ворвался в квартиру как ураган. Нина только забрала Митю из садика, они вместе строили башню из кубиков.
— Ты что сказала моей матери?!
— Правду.
— Какую правду?! Она звонила мне в слезах! Говорит, ты её выгоняешь!
— Я попросила её вернуться к себе. У неё есть квартира, Пётр. А у нас — две комнаты и ребёнок.
— Это моя мать!
— А это мой дом!
Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Митя притих в углу, прижимая к себе плюшевого медведя.
— Ты изменилась, — процедил Пётр. — Как получила наследство — так сразу. Хозяйка, значит?
— Да. Хозяйка. И хозяйка в своём доме имеет право говорить, кто здесь живёт.
— А я, значит, никто?
— Ты — мой муж. Но решения мы принимаем вместе. А ты даже не спросил меня, когда пригласил свою мать «на недельку».
Пётр замолчал. Отвернулся к окну, сжимая кулаки.
— Она никуда не уедет, — сказал он глухо. — Я не позволю.
— Тогда уедешь ты.
Он резко обернулся.
— Что?
— Я сказала то, что сказала. Я больше не буду жить как чужая в своей квартире. Если тебе мать дороже семьи — живи с ней. У неё места хватит.
Она сама не знала, откуда взялись эти слова. Но они вырвались — твёрдые, спокойные.
Пётр молча вышел из квартиры. Хлопнул дверью.
Нина села на пол рядом с Митей, обняла его.
— Мама, а папа вернётся?
— Вернётся, солнышко. Он просто расстроился.
Пётр вернулся к ночи. Молчал, лёг спать, отвернувшись к стене.
А утром случилось неожиданное.
Раиса Павловна вышла из комнаты с сумкой в руках. Нина как раз собирала Митю в садик.
— Уезжаю, — сказала свекровь сухо. — Раз я тут не нужна.
— Вы нужны, — Нина выпрямилась. — Но как бабушка, которая приходит в гости. Не как жилец.
Раиса Павловна посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах что-то мелькнуло — не злость, скорее удивление. Будто она впервые увидела невестку по-настоящему.
— Характер у тебя, — сказала она наконец. — Раньше не замечала.
— Раньше не было нужды.
Свекровь усмехнулась — криво, но почти без злости.
— Ладно. Буду приходить в гости. Раз в неделю хватит?
— Хватит.
Дверь закрылась. Нина стояла посреди прихожей, не веря, что всё закончилось. Так просто. Так... правильно.
Она зашла в гостиную. Вещей свекрови уже не было — видимо, собрала вчера вечером. Только вмятина на диване да запах чужих духов. Нина открыла окно, впустила свежий воздух.
Вечером вернулся Пётр. Прошёл в гостиную, остановился.
— Уехала, значит.
— Да.
Он сел на диван, потёр лицо руками.
— Нин, я... Я не знаю, что сказать. Ты была права. Я просто не хотел это видеть.
— Я понимаю. Она твоя мать.
— Но ты — моя жена. И это твой дом. Наш дом. Я... я должен был это понимать раньше.
Нина села рядом. Они молчали, глядя в окно. За стеклом качались верхушки старых тополей, шумели машины на улице.
— Мама звонила, — сказал Пётр. — Говорит, давно так хорошо не спала. В своей кровати, в тишине. Призналась, что скучала по дому, просто признаться не хотела.
— Видишь. Всем лучше.
— Вижу.
Он взял её за руку. Впервые за долгое время — просто так, без повода.
Прошёл месяц. Раиса Павловна приезжала по воскресеньям — на обед, поиграть с Митей. Сидела пару часов и уезжала. Без скандалов, без обид.
— Знаешь, — сказала она однажды, — я раньше думала, что семья — это когда все вместе, вповалку, друг у друга на головах. Как у нас в детстве было. А теперь понимаю — это другое. Это когда каждому есть куда вернуться. Своё место, свой угол. И тогда встречи — радость, а не обуза.
Нина кивнула. Не стала спорить.
В ту ночь она долго не могла уснуть. Но не от тревоги — от чего-то тёплого, светлого. Думала о тёте Зое, о её словах: «Свой угол береги, Ниночка».
Берегу, тётя. Теперь — берегу.
Она встала, прошла в гостиную. Митя спал в своей кроватке за стенкой, Пётр тихо дышал в спальне. Квартира была тихой, своей, настоящей.
Нина подошла к окну, посмотрела на двор. Голуби сидели на карнизе — те самые, которых любила тётя Зоя. Один повернул голову, будто узнал её.
Можно годами жить и не понимать простую вещь: твоё — это не то, что тебе дали. Это то, что ты смогла защитить. От чужих, от близких, иногда — от самой себя.
Нина улыбнулась. Первый раз за долгое время — по-настоящему.
Это был её дом. Её семья. Её жизнь.
И она точно знала им цену.
