Глава первая. Материнский голос
Воздух в гостиной спрессовался до состояния ртути. Ольга Викторовна уже десять минут методично, с профессиональной виртуозностью опытного палача, превращала тишину в клочья. Её голос — отточенный, как хирургический скальпель, — вскрывал вечернюю тишину, обнажая в Денисе что-то давно забытое, детское, беззащитное.
Он сидел напротив неё, сгорбившись так, будто хотел стать невидимым, вжаться в кресло, раствориться в его глубине. Глаза уперлись в пол — в затейливый узор ковра, который помнил его ещё школьником. Руки лежали на коленях тяжёлым, мёртвым грузом. Он не поднимал их, не защищался, не жестикулировал. Только пальцы иногда вздрагивали, выдавая последние остатки нервов.
— Ты хоть соображаешь, чем это пахнет? — голос матери взлетел на визгливую ноту, и казалось, стёкла в серванте отозвались тонким, жалобным звоном. — Сегодня — первое! Пятого — крайний срок! У неё совесть есть? Она мне сегодня, понимаешь, заявляет: денег не дам! Это как прикажешь понимать?
Денис молчал. Внутри него, где-то глубоко, ворочалось тяжёлое, липкое чувство несправедливости, но пробиться наружу оно не могло — мать выстроила глухую стену из своего гнева. Он чувствовал себя не мужчиной, не мужем, даже не сыном — он был просто мишенью, мальчишкой, которого только что застукали за разбитой вазой и теперь методично, со смаком, отчитывают.
— Мам, всё образуется... — попытался он вставить слово, но голос прозвучал сипло, бесцветно, как у радиоприёмника, севшего батарейками.
— Сопляк! — отрезала мать, даже не дав ему шанса. — Заткнись! Не смей мне...
— Мам, не надо! — вырвалось у него резче, чем он хотел. В голосе мелькнуло что-то от прежнего, взрослого Дениса.
— Мне рот не затыкай! Мне деньги завтра нужны, ты это понял? — наседала Ольга Викторовна, впиваясь в него взглядом, тяжёлым, как домкрат, полным такого разочарования, что оно ощущалось физически — въедалось в кожу, оставляло синяки на душе.
— Я постараюсь... — выдавил он, не поднимая глаз.
— Мне не «постараюсь», а завтра! Если я вовремя не закрою платёж, меня банк за горло возьмёт! Я, между прочим, вам навстречу пошла! Квартиру отдала! А вы мне — такие обязательства?
— Мам, я сказал — решу. — Его голос устал даже звучать, он просто шелестел, как осенний лист под ногами.
— Решит он! Ты слышал, как она со мной разговаривала? Твоя жена! Эта... девчонка мне заявляет: денег не дам! Это что за новости?
Он наконец поднял глаза. На мгновение в зрачках мелькнула искра — слабая, но живая. Искра сопротивления. Но Ольга Викторовна поймала этот взгляд и погасила его одним своим ледяным, презрительным:
— А ты у жены своей спроси. Если она тебе ещё жена, конечно.
Она резко развернулась — полы халата взметнулись, как крылья разгневанной птицы — и вышла на кухню. Оттуда донеслось: звон стакана о раковину, потом глухой, жадный звук — она пила воду залпом, с отчаянием человека, который не водой пытается залить внутренний пожар, а чем-то другим, но вода — единственное, что есть под рукой.
Вернулась она в дверной проём, как командир на капитанский мостик. Руки скрещены на груди, подбородок вздёрнут. Вся — воплощённая власть и непреклонность.
— Короче, сыночек. Завтра деньги должны быть у меня. А сейчас — свободен.
Он поднялся. Словно куклу на ниточках, его тело послушно выполнило команду: встать, идти к двери, надеть ботинки. Шнурки путались в руках, пальцы не слушались. Он чувствовал её взгляд между лопаток — буравящий, тяжёлый. В голове стучала одна мысль: «Она ведь правда пошла нам навстречу... тогда... Когда поженились...»
— Ладно, мам. Я поговорю, — бросил он уже в приоткрытую дверь, сухо, без интонаций.
Шагнул на лестничную площадку и осторожно, почти бесшумно, притворил дверь за собой. Будто боялся разбудить зверя, который, он точно знал, не спит, а только притворяется.
Лестничный пролёт встретил его гулкой, сырой пустотой. Шаги громыхали, множились эхом, отскакивали от стен. Денис летел вниз, перепрыгивая через ступени, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Внутри него, как в реакторе, закипала ярость. Он рычал про себя, мысленно швырял слова в лица воображаемых прохожих, которые, конечно же, ни в чём не были виноваты.
«Почему? — пульсировало в висках. — Почему она перестала платить? Платила же, три года платила исправно! И вдруг — отказ! Ультиматум! Что за чёрт?»
Он не понимал. И от этого непонимания злость становилась гуще, плотнее, заполняла всё нутро, вытесняя остатки разума.
Глава вторая. Чужая усталость
Час спустя, запыхавшийся, с сердцем, которое колотилось где-то в горле, пульсировало в висках, отдавало в кончиках пальцев, Денис влетел в их с Алиной квартиру. Дверь захлопнулась за ним с такой силой, что стёкла в прихожей жалобно задребезжали, а вешалка жалобно качнулась.
Он рванул в комнату — пусто. Только смятое покрывало на кровати и открытая книга на тумбочке корешком вверх.
— Алина! — крикнул он в пустоту. Тишина ответила насмешливым эхо.
Развернулся и пошёл на кухню, откуда сочился мягкий, уютный свет.
Она сидела за столом. Спокойно, как будто ничего не случилось. Держала чашку с чаем двумя руками, словно грела о неё замёрзшие пальцы. Медленно, с каким-то отстранённым удовольствием, отпила глоток.
— Это как понимать? — рявкнул Денис с порога. Он даже не поздоровался. Гнев клокотал в нём, рвался наружу, искал выхода.
Алина подняла глаза. В её взгляде не было ни тени страха. Ни удивления. Только спокойствие — океанское, глубокое, бездонное. Такое спокойствие бывает у людей, которые уже всё для себя решили и назад не оглянутся.
— Что-то случилось? — спросила она ровно.
— Случилось! — Он подлетел к столу, но сесть не мог — ярость держала на ногах. — Я только что от матери! Она мне устроила разнос, что ты не перевела деньги! Это правда?
— Правда, — кивнула Алина. — У меня нет денег.
— В смысле «нет»? Сегодня же первое! У тебя зарплата была!
— Ну и что? — она спокойно долила в заварник кипяток. Этот жест — обыденный, мирный — бесил его сильнее любых слов.
— Ты издеваешься? — Денис наконец рухнул на стул напротив, впился в неё взглядом. — Первое число! Пятого — последний день ипотечного платежа!
— А я устала, — сказала Алина так же ровно, поставив чайник на место.
— Устала? — он замер, ошарашенный. — В смысле — устала?
— Три года. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Три года я вкалывала без выходных. Без отпусков. Без единого дня, когда можно было бы просто выдохнуть. Каждый день — одно и то же. Конвейер.
— Так все работают! — прошипел он, с силой опустив пустой стакан на стол. Звук получился хлёстким, как пощёчина.
— Да. Все работают. — Алина кивнула, не повышая голоса. — И я работала. А теперь — выдохлась. Ты можешь это осознать? Услышать? Вы-до-хлась.
Последнее слово она произнесла по слогам, глядя на него в упор, и в этом взгляде не было мольбы о понимании — только констатация факта.
— Мне нужно отдохнуть. Немного. Просто перевести дух.
Его мозг, закипевший от гнева, с трудом переваривал эту информацию. Слова не складывались в понятную картину. «Отдохнуть? День? Два? Но пятое число — оно не подождёт! И... подожди-ка... при чём тут вообще твой отдых и зарплата?»
— При том, — ответила Алина на его невысказанный вопрос, — что я не работаю.
Фраза повисла в воздухе. Холодная, тяжёлая, как свинцовая плита.
Денис побледнел. Потом кровь резко прилила к лицу, заливая щёки багровым румянцем. На лбу, под прилипшими влажными прядями, выступила мелкая, противная испарина.
— Ты... уволилась? — спросил он почти шёпотом, с ужасом, от которого пол уходил из-под ног.
Алина помешала ложечкой сахар в чашке. Медленно, задумчиво. Потом снова подняла на него глаза — усталые, бездонные, как ночное небо.
— Денис, ты меня вообще слышишь? Я устала. Три года я тянула эту ипотеку. Три года платила коммуналку. Три года — за тебя в том числе. И я хочу просто остановиться. Выдохнуть.
— А мамина ипотека? — вырвалось у него с паническими нотками в голосе. — Как же она?
— Ты её сын. — Алина отставила чашку. — Вот ты и решай.
Он вскочил, навис над ней, сжимая кулаки.
— Нет! Так не пойдёт! Завтра деньги должны быть у меня! Я отвезу их матери!
— Не будет денег, — отрезала Алина. И впервые в её голосе прорезалась сталь. Тонкая, холодная, но невероятно прочная.
— НАЙДИ ИХ! — заорал Денис так, что в ушах зазвенело. Крик разлетелся по маленькой кухне, врезался в стены, вернулся эхом. — Я сказал! Всё! Деньги — завтра!
Он рубанул воздух рукой, как мать недавно, оттолкнул стул и вылетел из кухни, оставив Алину одну в тишине, нарушаемой только шипением остывающего чайника.
Глава третья. Лай
Ночь Алина провела в зале, на диване. Закуталась в старый плед, который помнил ещё её девические годы, и лежала, глядя в потолок. В комнату к Денису идти не хотелось — видеть его, касаться его, дышать с ним одним воздухом. Не было сил. Совсем.
Она с трудом заставила себя сходить в ванную, потом на кухню — приготовила скромный ужин, который почти не тронула. Вернулась на диван, укрылась с головой, сжалась в комок. Но сон не шёл.
Сквозь стену доносились тяжёлые шаги. Туда-сюда, туда-сюда, как маятник, отсчитывающий минуты бессонницы. Потом хлопнула дверь — снова яростно, с той же силой, с какой он хлопал сегодня, влетая в квартиру. Алина вздрогнула, сильнее зажмурилась.
В ушах стоял его крик. Звериный, низкий, срывающийся на рык. И вдруг она вспомнила.
...Было это давно, в другой жизни. Она гуляла с друзьями по парку, смеялась, болтала — обычная подростковая тусовка. И к ним подошёл пожилой мужчина. Остановился в двух шагах, посмотрел внимательно, без злости, скорее с усталой грустью.
— Зачем вы лаете? — спросил он тихо.
Друзья замерли, переглянулись, потом прыснули со смеху.
— Дед, ты чего? Мы не лаем, мы разговариваем!
Мужчина не обиделся, не ушёл. Только прищурился, и в этом прищуре было что-то мудрое, древнее, как мир.
— Для вас — разговор, — сказал он. — А я пока шёл в вашу сторону, насчитал семь матов. Мат — он и есть лай собачий. В народе ещё по-другому называют — словесный понос. Так что выбирайте, что вам больше нравится: первое или второе.
Развернулся и пошёл своей дорогой, не оглядываясь. А они стояли, притихшие, и слова вертелись на языке — привычные, грубые, но выговорить их вдруг стало страшно. Вдруг снова «гавкнешь»?
Алина вздохнула, перевернулась на другой бок. Плед сбился, пришлось поправлять. Раньше, в первые годы, Денис во сне сам укрывал её, если замечал, что она замёрзла. Просто натягивал одеяло, не просыпаясь, на автомате. Теперь она даже не могла вспомнить, когда это было в последний раз. Год назад? Два? Или не было никогда, и это просто иллюзия, которую она сама себе придумала?
«А ведь он прав, — подумала она. — Денис сейчас именно так и звучал. Как злая, загнанная в угол собака. Только кто его загнал? Мать? Обстоятельства? Или он сам себя?»
— Я выдохлась, — прошептала она в темноту. Просто чтобы услышать свой голос. — Очень выдохлась.
За стеной снова заходили шаги. Тяжёлые, нервные, злые. Алина закрыла глаза.
Глава четвёртая. Убежище
Утром, когда Денис ещё чистил зубы в ванной, Алина оделась и выскользнула из квартиры. Молча, не попрощавшись, не оглянувшись.
Она шла не на работу, которой больше не было. Шла к подруге — Изольде. Та позавчера укатила на южное море и, уезжая, сунула Алине ключи: «Присмотри за кошкой, цветы полей, и вообще — заходи, живи хоть всё лето, мне не жалко».
Квартира Изольды встретила её запахом пыли и кошачьего корма, но Алина вдохнула этот запах, как самый сладкий в мире. Чужое пространство, где никто не требует, не кричит, не сверлит взглядом спину.
Она скинула туфли у порога, повесила пиджак в прихожей. Прошла в комнату, открыла шкаф, достала старый, вытертый на локтях халат подруги — такой родной, уютный, пахнущий Изольдиными духами. Переоделась и первым делом пошла поливать цветы.
Потом накормила кота. Васька — толстый, ленивый, с мордой философа — тёрся об её ноги, довольно урчал. Алина погладила его по пушистой спине, и от этого простого движения стало легче.
На кухне она сварила себе кофе, сделала бутерброд. Ела медленно, смакуя каждый кусочек, и никуда не торопилась. Впервые за долгое время — никуда.
А потом, совершенно обессиленная, разделась и завалилась в кровать Изольды. Просто спать. Провалиться в сон, как в тёплое море, без мыслей, без тревог, без Дениса.
---
Дни потекли странной, непривычной чередой.
Утром Алина уходила из дома — делала вид, что на работу. На самом деле шла в Изольдину квартиру, кормила Ваську, поливала цветы, читала книги, валялась в постели, смотрела в потолок. Ближе к вечеру возвращалась «с работы» — домой.
Денис встречал её злым, тяжёлым взглядом. В нём читался вопрос, который он не решался задать вслух: «Ну что? Где деньги? Принесла?»
Алина молча раздевалась, проходила на кухню, перекусывала и ложилась спать. Отдельно. На диване.
Глава пятая. Срок
Наступило пятое число.
В этот вечер Алина, как обычно, вернулась поздно. Только успела переодеться в домашнее, как в комнату вошёл Денис. Весь напряжённый, как струна. Губы поджаты, скулы ходят желваками.
— Я закрыл ипотеку в этом месяце, — сказал он холодно, чеканя каждое слово. Сверху вниз смотрел на неё, стоящую у кровати.
— Молодец, — ответила Алина отстранённо. Поправила рукав халата, будто это было важнее разговора.
— Когда отдашь? — бросил он. В голосе — сдерживаемое бешенство, готовое вот-вот прорваться.
— Когда — что? — она подняла на него глаза. Ясные, спокойные, чуть удивлённые.
Она смотрела на мужа и чувствовала странное отчуждение. Лицо вроде знакомое — те же глаза, тот же нос, те же губы. Но внутри — пустота. Нет того Дениса, которого она когда-то любила. Исчез, растворился, уступил место этому — вечно раздражённому, вечно требующему, вечно чужому.
Он стоял посреди гостиной, и лицо его искажала гримаса — смесь раздражения и искреннего недоумения. Будто он силился решить сложнейшую головоломку, но кусочки никак не складывались.
— За эти годы всё изменилось, — выдохнул он наконец, нарушая тягостное молчание. — Всё стало по-другому. — Помолчал и снова, уже с нажимом: — Так когда появятся деньги?
— Ближайшие месяцы — нет, — ответила Алина. Голос её звучал ровно, но в этом спокойствии чувствовалась такая сила, что Денис, казалось, закипал ещё сильнее.
Она развернулась и пошла на кухню — перекусить. Будто разговор о деньгах был не важнее бутерброда с сыром.
— Ты меня ставишь в тупик! — крикнул он вслед. Голос громыхнул, как удар грома. — У матери!.. У неё давление! Два раза «скорую» вызывали! Из-за тебя!
Алина остановилась в дверях кухни, обернулась.
— А что переживать? У неё сын есть. Вот пусть и платит.
— Мы так не договаривались! — Он шагнул к ней, сжав кулаки. — Мы так не договаривались!
Алина медленно, очень медленно повернулась к нему всем корпусом. Упёрлась кулаками в кухонный стол, подалась вперёд. В глазах её полыхал холодный, вымораживающий огонь.
— Мы так не договаривались? Мать пошла нам навстречу? Благодаря ей мы здесь живём?
Она усмехнулась — горько, безрадостно.
— Денис, у тебя память, как у дельфина. Короткая. Давай вспомним, как было. Мы расписались. Своей квартиры — ни шиша. Съёмная халупа. И тут твоя мать, моя любимая свекровь, предлагает сделку века: она отдаёт нам свою старую квартиру, где мы сейчас живём, а себе покупает другую. Выгодная сделка, правда?
— Мы получили крышу над головой! — перебил Денис, разводя руками, будто показывая размеры этого счастья.
— Мы? — переспросила Алина. — Нет, это ты получил. Ты отказался прописывать меня здесь, забыл? Мать оформила всё на тебя. Так что это твоя квартира, Денис. Не наша.
— Какая разница? Мы муж и жена! У нас общий бюджет! Общие расходы!
— Постой-постой, — Алина устало опустилась на стул. Голос её стал тише, но от этого только весомее. — Вспомни, как мы договаривались вначале. Ипотеку за мамину новую квартиру платим пополам. Ты половину, я половину. Было такое?
Денис замер. В глазах мелькнуло что-то похожее на смятение.
— Может, и было... — пробормотал он.
— Не «может», а было. Ты два месяца платил свою половину. А потом — всё. Дальше я тащила одна. Три года, Денис. Три года я платила за твою мать ипотеку. И квартплату за эту квартиру — тоже я.
Она перевела дух.
— А ты что платил, кроме кредита за машину? Напомни мне.
Денис зарычал — низко, зло. Он понял, куда она клонит.
— Машина нужна! — выпалил он. — Без неё никак!
— Нужна. — Алина кивнула. — Только платишь ты за неё в шесть раз меньше, чем за ипотеку. И вообще, я не понимаю: почему я должна пахать на твою мать?
— Потому что мы так договорились! — выкрикнул Денис. — Только на таких условиях она отдала нам свою квартиру!
— Гениально. — Алина покачала головой. — Ты не замечаешь странности? Мамина «трёшка» — тоже «трёшка», как и эта. Но у неё площадь почти в два раза больше! Тебе это не кажется подозрительным?
— Не кажется, — отрезал Денис, но в голосе его впервые проскользнула нотка сомнения.
— А мне — кажется. Если бы мы взяли ипотеку на эту квартиру — по её реальной площади, — я бы платила в два раза меньше! Понимаешь? Я плачу за мамину роскошь! За её метры! Где справедливость?
— Мы так договорились! — повторил Денис, но фраза прозвучала глухо, без прежней уверенности. Он чувствовал: жена права. Но он также знал другое: мать с него не слезет. У неё пенсия — смехотворная, ипотеку не потянет. Значит, всё ляжет на него. Всё и так уже на нём.
— Ладно, — махнул он рукой, обрывая бесполезный спор. — Пропустим. Когда будут деньги?
— Не знаю, — сухо ответила Алина.
— Займи!
— Займу? — она усмехнулась. — Я займу, отдам твоей матери, а потом буду отдавать долг и тебе? Смысл?
— Мне плевать! — взорвался он. — Мне деньги нужны! Иначе нас мать выселит!
— Тогда пусть вернёт мне всё, что я перечислила за три года.
— Где ты возьмёшь такие деньги? — бросил Денис, уже выходя из кухни. За ним остался шлейф бессильной, кипящей ярости.
Глава шестая. Чужой мир
Утром Алина снова ушла. Молча, не прощаясь. В квартиру Изольды, где воздух пах спокойствием и свободой.
Здесь, в этих стенах, пропахших кошачьей шерстью и чужими, но такими мирными ароматами, она наконец-то вздыхала полной грудью. Дома же, в их с Денисом квартире, даже обои, казалось, давили на плечи, напоминая об обязательствах, долгах, вечных упрёках.
По привычке Алина переоделась в старый Изольдин халат, прошлась вдоль подоконников, проверяя цветы. Васька ходил за ней хвостиком, тёрся об ноги, требовал внимания. Когда она ложилась на кровать, он тут же запрыгивал рядом, устраивался под боком, вытягивал лапки и начинал мурлыкать — громко, блаженно, самозабвенно.
Это мурлыканье стало единственной молитвой в её теперешней жизни.
Иногда, лёжа в кровати подруги, Алина вспоминала. В соседней комнате когда-то жил брат Изольды, Виктор. И с ним, в другой, почти забытой жизни, они целовались. До свадьбы, до Дениса, до всего этого кошмара. Тогда поцелуи были лёгкими, как воздушные шары, — отпустишь, и они улетают в небо, ввысь, к облакам. Теперь даже вспоминать об этом странно — будто не с ней было, будто смотрела чужое кино и забыла название.
Но Виктор уехал в другой город, затерялся в водовороте лет. Осталась только лёгкая, щемящая ностальгия — приятная, как запах старой фотографии.
Теперь у Алины было время думать. Валяться на кровати, читать чужие романы, листать старые альбомы, разглядывать лица незнакомых людей и думать: что дальше? Рано или поздно Денис снова поднимет тему денег. А она устала. Устала тащить эту телегу — и дом, и свекровь, и мужа, который давно перестал быть мужем.
Глава седьмая. Возвращение
Две недели пролетели незаметно — одним долгим, тягучим, почти счастливым сном. Но сон закончился, когда вернулась Изольда. Загорелая, пахнущая морем и солнцем, счастливая.
Она обняла Алину так крепко, что у той перехватило дыхание. Расцеловала в обе щеки.
— Спасибо тебе, подруга! — затараторила Изольда, оглядывая свои цветы. — Живые! И котик сытый! Ты просто чудо!
В этой благодарности было столько тепла, сколько Алина не получала за последние годы. На глаза навернулись слёзы — предательские, глупые, но такие человеческие.
— Забирай Ваську себе, — махнула рукой Изольда, заметив, как Алина гладит кота. — Я всё равно вечно в разъездах, а он к тебе привык. Видишь, как льнёт?
Алина только кивнула, не доверяя голосу.
А потом пришлось вернуться домой. В квартиру, которая давила стенами. Убежища больше не было.
Денис, заметив, что жена не ходит на работу, а сидит дома в каком-то монашеском уединении, взбесился снова. Ярость его, копившаяся все эти недели, прорвалась наружу.
— Ты иждивенка! — орал он вечером, мечась по комнате, как зверь в клетке. — Я пашу! Я за всё плачу! А ты!
— То, что я отдыхаю, не значит, что я не работаю, — спокойно ответила Алина. Словно по бумажке читала заученный текст.
— Да ты!.. — он остановился перед ней, трясясь от злости. — Ты хоть понимаешь?..
— Понимаю, — перебила она. — Я понимаю, что три года я пахала точно так же. И ты этого не замечал.
— Хватит вспоминать прошлое! — рявкнул Денис. — Себя любимую помним, а про меня забываем!
— Я ничего не забываю. — Она посмотрела на него в упор. — Спасибо, что платила за твою мать. И за квартплату.
— Да не за что, — машинально ответил он.
Алина усмехнулась. Смотрела на него — и видела совершенно чужого человека. Не хотелось ни обниматься, ни целоваться, ни делить с ним постель. Даже ужин готовить не хотелось. Но часы показывали, что пора.
— Пятое скоро, — напомнил Денис. — Деньги нужны.
— Ты опять о своём.
— О своём! — прорычал он. — Так что?
— Я тебе уже сказала: денег нет.
— Займи!
— Не буду.
Он растерялся. Впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то детское, беспомощное.
— А что нам делать?
— Не знаю, — пожала плечами Алина и пошла на кухню чистить картошку. Будто о погоде говорили.
— Ты понимаешь, у матери ипотека! — крикнул он вдогонку.
— Понимаю.
— Тогда... — Он зашёл на кухню, встал в дверях. — Может, кредит возьмёшь?
— А почему я, а не ты? У тебя же машина в кредите. Мне не дадут.
Алина усмехнулась — горько, безрадостно. Помолчала, слушая шипение воды в кастрюле. Потом обернулась к мужу.
— Я говорила с отцом. Насчёт денег взаймы.
Денис встрепенулся, в глазах вспыхнула надежда.
— И что?
— Может дать. Но под залог.
— Под какой залог?
— Твоей квартиры.
— Чего?! — Он даже опешил. — Обнаглел твой отец?
— Не обнаглел. Это деньги. Большие. — Алина говорила спокойно, выверенно. — Он предлагает так: мы живём здесь вдвоём — ты и я. Он даёт тебе половину стоимости квартиры. Ты пишешь расписку, залог — квартира.
— Ну и наглец! — Денис забарабанил пальцами по столу — нервно, зло. — Совсем охренел старик!
— Можешь не соглашаться, — пожала плечами Алина. — Если у тебя есть другие деньги — вопрос снимается.
Она отвернулась к плите, продолжила резать картошку аккуратными кубиками. Этот простой, почти медитативный ритуал хоть ненадолго возвращал ей ощущение контроля над жизнью.
А сама думала о том разговоре с отцом неделю назад. О том, как он спросил, нахмурившись: «Ты уверена, дочка? Игра опасная». И как она ответила, глядя ему прямо в глаза: «Уверена, пап. Я больше так не могу».
Глава восьмая. Звонок
Вдруг, разрывая тишину, зазвонил телефон.
Алина замерла с ножом в руке. Звонки свекрови всегда были как сигнал тревоги — после них Денис выходил либо красный, либо белый, но всегда взведённый до предела, готовый взорваться от любого неосторожного слова.
Денис, мрачный и натянутый, как струна, вышел в зал, буркнул в трубку «мам» и скрылся в спальне, притворив дверь. Будто на казнь собрался.
Алина резала картошку и слушала тишину. Минута, две, пять — ни звука. Потом дверь спальни открылась, и вышел Денис. Лицо красное, распаренное, на лбу испарина. Во взгляде — странная смесь: стыд, облегчение, надежда.
— Он даст половину суммы? — спросил он, подходя к кухне.
— Да.
— Ладно. Я согласен.
Алина кивнула, не оборачиваясь.
— Отец хочет, чтобы оформили нотариально.
— Да плевать, оформим, — махнул рукой Денис. Он явно боялся, что предложение исчезнет, растает, как дым. — Звони ему. Говори, что завтра можем пойти. Только документы собери. Квартира ведь на тебе?
— Да. На мне. — Он бросил взгляд в окно, на вечерний город. — Никто больше не прописан.
— Тогда завтра, — сказала Алина. Вытерла руки полотенцем, взяла телефон. И почувствовала, как в груди завязывается тяжёлый, холодный узел. Что-то подсказывало ей: завтрашний день изменит всё.
Глава девятая. Нотариус
Нотариальная контора помещалась в старом здании в центре города. В приёмной пахло пылью, старыми бумагами и ещё чем-то официальным, казённым — запахом государства, которое снисходительно разрешает гражданам решать свои дела.
Отец Алины пришёл ровно в назначенное время. Седовласый, суровый, с лицом, изрезанным морщинами, как старая географическая карта. Взгляд — непроницаемый, тяжёлый. Денису он кивнул сухо, почти небрежно. Тот, словно заискивающий щенок, бросился пожимать ему руку, излучая неестественную, нервную энергию.
Зашли в кабинет. Потёртые кожаные кресла скрипнули под тяжестью тел, словно возмущаясь вторжением. Нотариус — полный, сонный мужчина с лицом философа, в очках с толстыми линзами — лениво просматривал документы, изредка задавая уточняющие вопросы. Пальцы его, унизанные перстнями, неторопливо перебирали бумаги, будто время здесь текло совсем по-другому.
Оформление заняло минут двадцать. Монотонное заполнение бланков, сверка паспортов, подписи — ровные, безличные.
— Ну вот, всё, — Денис протянул отцу Алины аккуратно сложенные бумаги. Рука его заметно дрожала.
Старик взял документы, надел очки. Внимательно, не торопясь, изучил каждую строчку. Сверил данные, вглядываясь в текст так, будто искал скрытый подвох. Наконец удовлетворённо кивнул и протянул руку.
— Деньги? — тут же выпалил Денис, нетерпеливо, жадно.
Морщинистая, испещрённая прожилками рука отца Алины медленно, с достоинством, извлекла из внутреннего кармана пиджака две плотные пачки купюр, перетянутые банковскими лентами. Денис схватил их с жадностью утопающего, пальцы нервно забегали, сбивая идеальный порядок купюр. Он шептал что-то под нос, пересчитывая, а нотариус — похожий на сонную невозмутимую сову — лениво наблюдал за этой сценой, не выражая ни малейших эмоций.
Наконец Денис, убедившись, что сумма верна, нацарапал на листке расписку — дрожащей, скачущей рукой.
— Всё! Я побежал! — воскликнул он почти по-мальчишески радостно. И вдруг, повинуясь забытому порыву, порывисто обнял Алину, чмокнул в щёку и вылетел из кабинета, не оглядываясь. Будто боялся, что его догонят и отнимут деньги.
— Как ты, пап? — Алина обняла отца. Ноги её дрожали от усталости и напряжения.
— Ноги болят, — проворчал старик, с трудом разгибая спину. — Устал. Уколы надо ставить.
— Тебе бы электрогрелки купить, для ног, — улыбнулась Алина.
— Надо бы... — нехотя согласился отец. — Ты уверена, дочка? — спросил он тихо, когда они вышли в коридор.
— Уверена, пап. — Она сжала его руку. — Спасибо тебе.
— Ну, смотри. — Он вздохнул. — Через месяц всё оформим окончательно. Я тогда зайду, заберу документы.
— Я позвоню, пап.
Она снова обняла его, крепко-крепко. Вдохнула знакомый с детства запах — табак, старое сукно, чуть-чуть одеколона. Поцеловала в щёку и почувствовала, как на глаза наворачиваются предательские слёзы.
Глава десятая. Затишье
Дома Денис, получив деньги, на время успокоился. Не придирался, не задавал вопросов о работе, не требовал ипотеку. Вёл себя прилично — даже приносил продукты из магазина, болтал о пустяках, разыгрывая подобие прежней, нормальной жизни.
Две недели пролетели в относительном затишье. Но тишина эта была обманчивой, как затишье перед бурей.
— Ты когда на работу выйдешь? — спросил Денис как-то вечером. В голосе снова зазвенел знакомый металл.
— Не знаю пока, — уклончиво ответила Алина. По спине пробежали мурашки — она чувствовала приближение.
— Но выходить надо, — настаивал Денис. — Мне деньги возвращать.
— А разве я тебе должна? — Алина подняла брови, изображая искреннее удивление.
— Конечно, должна! Я матери отдал деньги, которые у твоего отца под квартиру взял! Значит, ты мне должна!
Алина усмехнулась. Посмотрела на него с холодным любопытством, как на редкое, но не слишком разумное насекомое.
— Слушай, Дис... — она произнесла старое, домашнее прозвище, и оно прозвучало как горькая насмешка. — У тебя правда память короткая. Мы договаривались ипотеку платить пополам. Три года платила я одна. Почему бы тебе не отдать мне пятьдесят процентов от того, что я за тебя вносила?
Денис взорвался. Лицо исказила гримаса бешенства.
— Ты опять за своё! Сколько можно! У нас есть квартира благодаря моей матери! Она пошла нам навстречу! Только поэтому мы здесь живём!
— А если бы она не купила квартиру больше, я бы взяла ипотеку на эту и платила бы в два раза меньше! — Алина повысила голос — впервые за долгое время. — Я тебе это сто раз говорила! Я больше не плачу за твою мать!
Денис с размаху, со всей дури, ударил кулаком по столу. Посуда в шкафу жалобно задребезжала.
— Да как ты смеешь!
— Если бы я платила свою ипотеку, — Алина не отводила взгляда, — я бы уже бóльшую часть погасила!
Она перевела дух. Голос её вдруг стал тихим и ледяным — пронзительным, как стальной клинок.
— Короче, дорогой. Разбирайся сам. У тебя есть деньги. Если не растранжиришь, их на год-два хватит. Отдавай матери.
— Не твоего ума дело, на что я трачу! — огрызнулся Денис. Пальцы его невольно сжались в кармане, нащупав оставшиеся купюры. Пачка с каждым днём таяла, как весенний снег, но признаваться в этом он не собирался.
— Как хочешь, — равнодушно ответила Алина и направилась в коридор надевать пальто.
— Ты куда? — насторожился Денис.
— В магазин. За продуктами. А то через пятнадцать минут заявишь, что хочешь есть.
— Иди, — буркнул он, но на всякий случай открыл холодильник. Пусто. Картошка, полбуханки хлеба да пакет молока. Съестного и правда ничего не было.
Глава одиннадцатая. Запертая дверь
Прошло ещё несколько недель. Тягостных, наполненных молчанием и взаимными упрёками, которые висели в воздухе отравленным туманом. Дышать этим туманом становилось всё труднее.
Однажды Денис, устало бредя с работы, привычно достал ключи, вставил в замочную скважину, повернул... и ничего не произошло. Он попробовал ещё раз, сильнее, надавил плечом на дверь — бесполезно.
С изумлением, быстро переходящим в злость, он понял: замок сменили.
Горячая волна ярости ударила в голову. Он забарабанил кулаком по деревянному полотну — громко, зло, отчаянно. Дверь дрожала, но не открывалась.
Через несколько секунд щёлкнул замок, дверь приоткрылась. В проёме стояла Алина. Спокойная, невозмутимая.
— С замком проблемы? — сдавленно спросил Денис, пытаясь протолкнуться внутрь.
— Нет, с замком всё в порядке. — Алина преградила ему путь. — Он новый.
— Зачем ты его поменяла? — прошипел Денис, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Не я. Отец. — Она помолчала. — Потому что это его квартира.
— Что?! — Денис не поверил ушам. Лицо его вытянулось, побелело.
— Квартира теперь принадлежит моему отцу, — повторила Алина. Без тени сомнения.
— Каким хреном она стала его?! У тебя совсем память отшибло?!
— Ты продал квартиру моему отцу. Деньги получил. Документы оформили у нотариуса. А сегодня отец получил свидетельство о праве собственности.
— ЧТО?! — заорал Денис. Ярость, копившаяся неделями, вырвалась наружу. Он толкнул Алину в грудь, отшвырнул от двери.
Она не удержалась, отлетела назад, больно ударившись спиной о стену. Вскрикнула — не столько от боли, сколько от неожиданности. За три года он впервые поднял на неё руку. Раньше только кричал, топал ногами, метался по комнате, но никогда — не касался. Ни разу. А теперь — толкнул. По-настоящему, со злостью, со всей силы.
И в тот же миг в распахнувшийся проём, как тень, как скала, как воплощение неумолимой силы, вошёл отец Алины. Высокий, широкоплечий, невозмутимый.
— Проблемы, мальчик? — спросил он. Голос звучал ледяным, обжигающим тоном. Глаза сузились в две опасные щёлочки. — Ты посмел толкнуть мою дочь?
— Я... Вы... — Денис попятился под его тяжёлым взглядом. — Да как вы могли?! Обманули меня!
— Покинь мой дом, — спокойно, с невероятной силой уверенности произнёс старик.
— Я здесь жил! У меня прописка!
— Был прописан. До сегодняшнего дня. — Отец Алины шагнул вперёд, заставляя Дениса пятиться к лестнице. — Сейчас здесь моя собственность. Ещё раз толкнёшь мою дочь — вызову полицию. Убирайся.
— Вы меня обманули! — вскричал Денис. В голове наконец сложилась вся картина. Картина обмана, в котором он был добровольным, слепым участником. — Вы!.. Ты!.. — Он переводил бешеный взгляд с отца на жену.
— Нет, — твёрдо ответила Алина. Оправляла кофту на плече, но голос не дрожал. — Я несколько раз объясняла тебе условия договора. Ты кивал и соглашался. Ты продал свою квартиру и получил деньги.
— Да чтоб вы сдохли! — закричал Денис, трясясь от бессильной злобы. — Я в суд подам! Я эту квартиру отсужу!
— Не сможешь. — Алина покачала головой. Без злорадства, скорее с усталой брезгливостью. — Потому что она не моя. Она принадлежит отцу. По закону.
— Сука! — выдохнул Денис. — Будь ты проклята!
Отец Алины шагнул к двери, взялся за ручку.
— Вон.
Денис зашипел что-то нечленораздельное, но дверь перед его носом захлопнулась. Щёлкнул замок — тихо, но окончательно, как приговор.
Он стоял на лестничной клетке, прижимаясь лбом к холодной стене. Кулаки сжимались и разжимались сами собой. В голове стучало одно слово, одно имя, одно проклятие.
— Проклятие... — прошептал он. — Проклятие...
За дверью ещё несколько минут слышались приглушённые ругательства, злое бормотание, напоминающее рычание загнанного в угол зверя. А потом всё стихло.
Глава двенадцатая. Своя
В прихожей повисла тишина. Алина стояла, прислонившись к стене, и смотрела на дверь. В груди колотилось сердце — быстро, гулко, но уже не от страха. От чего-то другого. От освобождения.
Отец подошёл к ней, обнял за плечи. Она прильнула к нему, как в детстве, ища защиты и утешения. И нашла. Его рука — сильная, мозолистая — гладила её по спине, успокаивая, согревая. Он осторожно, будто боясь спугнуть хрупкий момент покоя, коснулся губами её макушки.
— Через неделю оформим дарственную, — сказал он тихо. — Живи спокойно, дочка. Теперь это твоя квартира.
Алина подняла на него глаза. В них стояли слёзы — прозрачные, лёгкие, почти счастливые.
— Спасибо, пап.
Она ещё сильнее прижалась к нему, пытаясь раствориться в его объятиях, впитать его силу, его спокойствие, его уверенность. В этот миг она чувствовала себя абсолютно защищённой. Все невзгоды, вся тягостная, выматывающая жизнь — крики, упрёки, долги, бессонные ночи — остались там. За дверью, которая теперь надёжно заперта.
А здесь, в этой квартире, начался её собственный, долгожданный, такой тихий мир.
Из комнаты, зевая и потягиваясь, вышел Васька. Посмотрел на Алину своими янтарными глазами, неторопливо подошёл, потёрся об её ноги и довольно заурчал. Громко, блаженно, самозабвенно.
Алина наклонилась, погладила его по пушистой спине. Васька щурился, жмурился, топтал её колени мягкими лапами, требуя ещё ласки. Урчание становилось громче, заполняло прихожую, смешивалось с тишиной, превращаясь в музыку.
Музыку свободы.