Октябрь 1998 года, Самара (бывший Куйбышев), дом № 27 по улице Ленинградской
В девяностые Самара, как и вся страна, жила по понятиям, а не по законам. Криминальные разборки, бандитские стрелки, бесследно исчезающие коммерсанты — для следователя городской прокуратуры Виктора Михайловича Туманова это была рутина. За двадцать пять лет службы он повидал всякого: расчленёнку, заказные убийства, трупы в чемоданах и даже одно дело, связанное с ритуальными жертвоприношениями в окрестных сараях. Но то, что случилось осенью 1998-го, заставило даже его, прожжённого волка, пересмотреть взгляды на реальность. Дело, которое он вёл тогда, не закрыто до сих пор. Оно просто исчезло. Вместе с людьми. И с частью самого дома.
Началось всё с рядового вызова: пропал человек. Заявление подала жена некоего Олега Витальевича Кротова, сорока двух лет, владельца небольшого, но крепкого мебельного цеха. Кротов вышел из подъезда своего дома двадцать седьмого по Ленинградской ровно в 19:15, сел в свои «Жигули» и… не доехал до гаража. Машину нашли на соседней улице, с открытой водительской дверцей, работающим двигателем и полным баком бензина. Сам Кротов как сквозь землю провалился. Туманов тогда хмыкнул про себя: «Сквозь землю — это вряд ли. Скорее, конкуренты закопали». Но картина была странная: ни следов борьбы, ни крови, ни свидетелей. Глухой октябрьский вечер, старый двор, колодец из пятиэтажек, и мужик испаряется, бросив машину с работающим мотором. Не пил, не гулял, бизнес не криминальный. Чистый.
Туманов начал опрашивать жильцов дома. Дом был старый, довоенной постройки, с высокими потолками и толстыми стенами, переживший войну и, по слухам, имевший в тридцатые подвалы, куда НКВД свозило людей для допросов. Местные старожилы косились на Туманова недобро, отвечали односложно, будто боялись лишнее слово сказать. Особо выделялась старуха из тридцать седьмой квартиры, Анфиса Ильинична, которую все звали просто «баба Фиса». Ей было под девяносто, и она жила в этом доме с момента его постройки. Туманов, мужик прямой, пришёл к ней без обиняков: что знаете, бабуль? Баба Фиса долго молчала, жевала сухими губами, а потом выдала такое, от чего у следователя, прошедшего Чечню и бандитские разборки, мороз по коже пошёл.
Она сказала, что дом этот не просто на набережной стоит. Он стоит на месте, где в семнадцатом году, при белых, была дворянская усадьба, а при красных, в тридцатые, — «объект особого назначения». Что под домом — не подвал, а целая система старых коммуникаций, убежищ и засыпанных ходов, которые вели к Волге. И что в этих ходах, в этих норах, испокон веков живёт нечто. «Хозяин», как она его называла. Не призрак и не черт, а что-то, что было тут до людей и останется после. Оно, мол, не любит шума и злых людей, а иногда забирает себе тех, кто слишком долго живёт в этом доме или слишком близко подходит к его норам. Кротов, по её словам, был мужик хозяйственный, год назад в подвал лазил — трубы хотел перекрыть, сантехника вызывал. Видно, потревожил «Хозяина». Вот тот его и позвал.
Туманов, конечно, не поверил. Старушечьи байки, галлюцинации от одиночества. Он собрал опергруппу и решил сам спуститься в тот самый подвал, чтобы всё осмотреть и, возможно, найти следы Кротова — ну мало ли, упал куда, провалился в старый люк.
Подвал оказался огромным, гораздо больше, чем можно было представить по размерам дома. Лабиринт из кирпичных коридоров, ржавых труб, заваренных дверей и бетонных перекрытий. Фонари выхватывали из темноты странные надписи на стенах, сделанные мелом или чем-то белым, похожим на известь. Даты — тридцатые, сороковые, даже одна — 1918-й. Имена, фамилии, иногда просто кресты. Местами стены были влажными, и казалось, что это не просто конденсат, а что-то более густое и липкое. Воздух был тяжёлый, с запахом сырой земли и старого металла.
Опергруппа прошла метров сто, когда у всех одновременно начали садиться батарейки в фонарях. Сначала у одного, потом у второго, а через пять минут остался только один работающий фонарь у самого Туманова. Мужики занервничали. А потом из глубины коридора донёсся звук. Низкий, басовитый, похожий на вздох огромного меха. Он нарастал и затихал, как дыхание спящего зверя. И в этом дыхании, в паузах, слышался шёпот — неразборчивый, множественный, будто сотни людей говорили одновременно, перебивая друг друга.
Опер Гена Копылов, парень здоровый, не робкого десятка, вдруг побелел и прошептал: «Виктор Михалыч, там… там кто-то стоит. Вон там, за трубой». Туманов направил свет — никого. Но тень от трубы вдруг стала живой, шевельнулась и медленно втянулась в стену. В этот момент все часы на руках у группы остановились. Намертво. Даже механические «Командирские» Туманова встали ровно в 21:17.
Туманов принял решение: назад. Мужики, не сговариваясь, рванули к выходу. Выбрались на лестницу первого подъезда все, мокрые от пота, грязные, с бешеным пульсом. Но когда пересчитали по головам, не досчитались одного. Пропал молодой опер, Серёжа Мальцев, двадцати трёх лет, только после училища. Тот самый, что стоял ближе всех к странной тени.
Кинулись назад — но дверь в подвал, тяжёлая, металлическая, которую они оставили открытой и даже подпёрли кирпичом, была закрыта. И заварена. Не прикрыта, не задвинута, а именно заварена — свежим, ещё не остывшим сварным швом, идущим по всему периметру. За ней было тихо.
Туманов тогда впервые в жизни по-настоящему испугался. Но дело нужно было закрывать. Он написал рапорт, что Мальцев, вероятно, провалился в старую шахту и погиб, а дверь заварили неизвестные лица с целью сокрытия следов. Назначили экспертизу, но шов признали старым, многолетним. Дверь в подвал больше не открывали — официально из-за аварийного состояния.
Прошло полгода. Дело о Кротове и Мальцеве легло в архив. Туманов перевёлся в другой район, подальше от этого дома. Но забыть не мог. Его мучили кошмары: снился подвал, тот самый коридор, и Серёжа Мальцев, стоящий за трубой и манивший его рукой. А на руке у Серёжи не хватало пальцев — их заменяли чёрные, обугленные культи.
В девяносто девятом, через год после тех событий, Туманов ехал ночью на машине мимо дома двадцать семь. И вдруг двигатель заглох. Аккумулятор сел в ноль, как тогда в подвале. Он вышел покурить, прислонившись к капоту. И увидел его. На четвёртом этаже, в квартире Кротовых, горел свет. Но Кротовы съехали сразу после пропажи Олега, продали квартиру. Новые жильцы, молодая семья, по словам соседей, не въезжали — ремонт делали. Но свет горел. И в окне стоял силуэт. Не один, а два. Один — плотный, коренастый, похожий на Кротова. Второй — тонкий, молодой, в форменной рубашке оперуполномоченного. Они стояли и смотрели вниз, прямо на Туманова. У обоих были провалы вместо глаз, и оба улыбались чёрными, безгубыми ртами.
Туманов не стал ждать, пока заведётся машина. Он побежал. Бежал до самого дома, не помня себя, и полночи просидел на кухне с дробовиком в обнимку и наполовину выпитой бутылкой водки. Утрон он поехал в церковь, впервые за много лет. Батюшка его не исповедовал, а просто выслушал, покачал головой и сказал: «Молись, сын мой. И не возвращайся туда. Они уже выбрали, кому жить, а кому нет. Ты пока жив. Значит, им ты не нужен. Или нужен не сейчас».
Туманов уволился из прокуратуры в том же году. Переехал в частный дом в пригороде, завёл собак, отгородился от мира высоким забором. Пьёт редко, только по большим праздникам, и то не в себя. Но каждую ночь, ровно в 21:17, его механические часы, которые он так и не починил, а носит как напоминание, начинают тикать сами по себе. Десять минут. А потом останавливаются снова. И в эти десять минут, если прислушаться, в доме становится тихо. Не в смысле шума, а в смысле жизни. Собаки забиваются в будки и не лают, телевизор показывает только «снег», а воздух холодеет ровно на несколько градусов. Туманов знает: это они проверяют. Смотрят, не забыл ли он. Не осмелился ли вернуться.
В две тысячи четвёртом снесли старые пятиэтажки на Ленинградской, чтобы построить элитный жилой комплекс. Дом номер двадцать семь тоже подлежал сносу. Но когда экскаватор попытался ковырнуть стену подвала, его двигатель взорвался, убив машиниста. На следующий день у двух рабочих, спустившихся в подвал за инструментом, отказали фонари, и они выбрались оттуда седыми и немыми. Больше никто не рискнул. Дом так и стоит до сих пор, обнесённый строительным забором, но нетронутый. Местные бомжи обходят его стороной, поговаривая, что по ночам из окон на верхних этажах льётся свет, а в подвальных вентиляционных решётках слышны голоса — разговаривают, спорят, иногда поют хором что-то старинное, дореволюционное. А ещё говорят, что у дома нет номера. В официальных документах, после того как снесли соседние здания, двадцать седьмой исчез из реестра. Будто его никогда и не было. Но он стоит. И ждёт.
Туманов иногда проезжает мимо на своей старой «Ниве». Не останавливаясь. Но каждый раз смотрит на четвёртый этаж. Окна Кротовых заколочены фанерой, но между щелями иногда виден свет. Тусклый, желтоватый, как от керосиновой лампы. И тогда он прибавляет газу и крестится левой рукой, потому что правая лежит на руле, и он боится, что если её убрать, то машина сама свернёт во двор и он пойдёт туда, откуда не возвращаются. Или возвращаются, но уже не людьми. А частью того, что живёт в старом доме на набережной, в его подвалах, в его стенах, в его вечном, чёрном, не заживающем времени.
Дом номер двадцать семь по улице Ленинградской в Самаре существует до сих пор. Его можно найти на старых картах, но не на новых. Местные жители в окрестных новостройках показывают на него пальцем и говорят: «Вон тот, страшный. Там черти водятся». А бабки у подъездов, которые ещё помнят старую Самару, крестятся и шепчут: «Это не черти. Это те, кого забыли. Кого не похоронили по-человечески. Кто в стенах остался. Им теперь всё равно, где быть. Они везде. Но дом — их дом. Они никого не пустят».
В деле следователя Туманова, которое до сих пор хранится в областном архиве с грифом «Секретно», есть странная приписка, сделанная его рукой за день до увольнения: «Объект: дом 27 по Ленинградской. Характер аномалии: неопознан. Рекомендации: не приближаться. Не вскрывать подвал. Не заселять верхние этажи. Не сносить. Наблюдать с безопасного расстояния. Виктор Туманов, старший следователь прокуратуры Самарского района».
Ниже, чужим, аккуратным почерком, вероятно, клерка из архива, дописано карандашом: «Дело признано не имеющим перспективы. Материалы изъяты для дополнительной экспертизы. Местонахождение материалов неизвестно с 2001 года».