Январь 1987 года, Кировская область, компрессорная станция «Северная-7»
В середине 1980-х Советский Союз строил газопровод, которому не было равных в мире — «Уренгой — Помары — Ужгород». Гигантская артерия, протянувшаяся от сибирских месторождений до западной границы, кормила энергией пол-Европы. Строили его в бешеном темпе, часто пренебрегая технологиями, но наращивая мощь любой ценой. Компрессорная станция «Северная-7» затерялась в глухих лесах Кировской области — типовой объект, обнесённый колючей проволокой, с вахтовым посёлком на пятьдесят человек. Зимой 1987 года там случилось то, о чём приказали забыть всем, кто выжил.
Часть 1: Аномалия на трассе
Началось всё с мелочей, которые в рабочих отчётах списывали на усталость оборудования и человеческий фактор. Дежурный оператор Николай Петрович Суханов, ветеран газовой промышленности, проработавший на Севере пятнадцать лет, впервые столкнулся с необъяснимым 12 января. В 3:15 ночи датчики давления на седьмом километре трассы (участок глухой тайги, без дорог) показали резкий скачок — до аварийных значений, а затем так же резко вернулись в норму. Проверка линии ничего не дала — никаких утечек, никаких повреждений. Через час — то же самое. Скачок длился ровно семнадцать секунд.
Начальник станции, Виктор Степанович Громов, мужик суровый, прошедший стройки БАМа, велел списать на глюки аппаратуры. Но Николай Петрович знал своё дело: советские датчики, может, и врут, но не синхронно и не по единому сценарию.
Через три дня пропал обходчик. Молодой парень, Сергей Ковалёв, ушёл на патрульном «Буране» проверять тот самый седьмой километр и не вернулся к смене. Поисковая группа нашла снегоход в десяти метрах от трассы газопровода — заглушенный, целый, с полным баком. Самого Сергея не было. Следы вели от снегохода к трубе и… обрывались. Как будто человек дошёл до стальной трубы, зачем-то обхватил её руками (отпечатки ладоней на инее остались) и… исчез. Никаких следов назад, никаких признаков борьбы.
Громов, человек советской закалки, рванул в Москву звонить по «вертушке». Ответ был коротким: «Ждите комиссию. Никому ни слова».
Часть 2: Комиссия из Москвы и новые исчезновения
Комиссия прибыла через неделю. Трое: двое в штатском, один в форме инженер-полковника газовой промышленности, но с выправкой, не оставлявшей сомнений — из КГБ. Возглавлял их немолодой уже майор Алексей Иванович Ветров, специалист по «нештатным ситуациям на стратегических объектах». Мужик битый, с усталыми глазами, повидавший всякого. Он не задавал лишних вопросов, просто слушал, смотрел документы и ходил по трассе с каким-то прибором в металлическом чемоданчике.
На третий день их пребывания случилось второе исчезновение. Пропал водитель автоколонны, подвозившей метанол для нужд станции. Мужик опытный, фронтовик, дядя Ваня Степанов, 1925 года рождения. Отлучился в лес «по нужде» — и не вернулся. Через час нашли его валенки, аккуратно поставленные у трубы газопровода. Внутри валенок ноги ещё сохраняли тепло. Самого Степанова не было.
Ветров, выслушав доклад, помрачнел и велел собрать всех работников станции в клубе. Там он сказал странную вещь: «Мужики, дело серьёзное. Может быть, кто-то что-то видел, слышал, может, странные сны снились. Всё, что необычно — говорите. Это не стукачество, это помощь следствию».
Молчали долго. Потом поднялся старый сварщик, дед Матвей, проработавший на трубе с самой её прокладки. Он сказал: «Ты, начальник, скажи прямо: это оно? То самое, что наши, строители, ещё в семьдесят девятом встретили?» Ветров побледнел, но кивнул. Дед Матвей вздохнул: «Значит, снова проснулось. Надо бы закопать тот участок к чертям и пустить трубу в обход».
Часть 3: Откровения деда Матвея
В тот же вечер Суханов и Громов, налив деду Матвею «для храбрости», разговорили его. История открылась страшная.
В 1979 году, когда газопровод только строили, на этом самом участке, на седьмом километре, произошла авария. Экскаваторщик задел странное образование — не то плывун, не то карстовую пустоту. Из-под земли хлынул газ, но не метан, а какой-то другой, без запаха, тяжелее воздуха. Трое рабочих, дышавших им, впали в кому и умерли, не приходя в сознание. А потом начали пропадать люди — по одному, как сейчас. Их находили потом — через неделю, через месяц — в совершенно разных местах, иногда за сотни километров. Живых. Но говорить они не могли, смотрели в одну точку и умирали через несколько дней от истощения. Врачи ставили диагноз — «кататонический синдром неясной этиологии».
Строительство решили не останавливать, но участок в триста метров засыпали специальным составом, утрамбовали и пустили трубу прямо поверх. С тех пор, пока труба была холодной, всё было тихо. Но в семьдесят девятом, когда пошёл первый газ, объект «проснулся» и забрал семерых.
«Оно под землей, — закончил дед Матвей. — Не то пещера, не то разлом. Дышит. И когда газ идёт, оно резонирует. Как камертон. И притягивает живое. Особенно тех, кто долго рядом. Стоит человеку оказаться в нужной точке, в нужную фазу луны или ещё чего — и его засасывает. Не в трубу, а прямо в землю. А назад возвращается уже пустая оболочка. Или не возвращается вовсе.»
Часть 4: Ночное дежурство и контакт
Ветров принял решение организовать круглосуточное наблюдение за седьмым километром с прибором, который он привёз. Прибор назывался «биорадар» — разработка одного закрытого НИИ, способная, по словам майора, фиксировать «аномальную биологическую активность» на глубине до ста метров.
В ночь с 24 на 25 января дежурили сам Ветров, Суханов и двое бойцов из ведомственной охраны. Сидели в уазике с работающим двигателем, грелись. Прибор молчал. Вдоль трассы горели огни, ветер гнал позёмку. В 2:45 прибор ожил. Стрелка зашкалила, на экране осциллографа появилась сложная, пульсирующая волна. А затем двигатель уазика заглох. Разом. Аккумулятор сел в ноль за секунду.
В наступившей тишине все услышали звук. Низкий, вибрирующий гул, который шёл не сверху, а из-под земли. Он нарастал, проникал в грудную клетку, вызывал тошноту и странное, почти гипнотическое оцепенение.
— Выходим! — крикнул Ветров.
Они вывалились из машины. И увидели. В ста метрах от них, прямо над трассой газопровода, в воздухе висело свечение. Не шар, не луч, а дрожащее марево, похожее на северное сияние, только вертикальное, уходящее в небо и в землю. Оно пульсировало в такт гулу. И в этом мареве двигались тени. Человеческие силуэты, но вытянутые, искажённые, словно смазанные временем.
Один из бойцов, парень лет двадцати пяти, не выдержал и побежал вперёд, к свечению. Ветров бросился за ним, но не успел. Парень вбежал в марево — и просто исчез. Не упал, не закричал. Сделал шаг — и его не стало. Свечение на мгновение вспыхнуло ярче и погасло. Гул стих. И сразу же, как по команде, завёлся двигатель уазика.
Ветров, вернувшись, сел в машину и долго молчал. Потом сказал: «Всё. Хватит. Пишу рапорт. Этот участок будем глушить и засыпать к чёртовой матери».
Эпилог: Кто не спрятался
Рапорт Ветрова ушёл в Москву. Ответ пришёл через три дня: «Участок газопровода на 7-м километре признать технически исправным. Дальнейшие наблюдения прекратить. Материалы сдать. Личному составу — подписку о неразглашении. Пропавших считать погибшими при исполнении служебных обязанностей».
Никакого глушения не произошло. Газ пошёл дальше, в Европу. Станция «Северная-7» работает до сих пор, только автоматики там теперь побольше, людей поменьше. Но старые работники знают: по ночам, особенно зимой, на седьмом километре нельзя останавливаться. Даже если очень хочется. Даже если кажется, что кто-то зовёт по имени. Потому что тот, кто зовёт, уже не человек. Или ещё не человек.
А дед Матвей, уволившись в девяностом, перед смертью в две тысячи третьем рассказал внуку: «Оно там и сейчас дышит. Под трубой. И ждёт. Газ для него — как еда. А люди — как случайные гости. Некоторых забирает, некоторых отпускает. Только отпущенные уже не живут. Так, тени. Как те, в сиянии. Так что ты, внучок, если поедешь в те края, на седьмой километр не сворачивай. Даже если труба позовёт. Трубы не зовут. А там — зовут.»
Эту историю рассказывают в придорожных кафе кировских трасс до сих пор. Водители-дальнобойщики, особенно те, кто возит газ, крестятся, проезжая мимо пятьдесят седьмого километра (отсчёт поменяли, чтоб не сглазить). И никто не шутит. Потому что слишком много совпадений. Слишком много пропавших. И слишком странно иногда светится снег над трубой в самую глухую, морозную ночь.