Катя ненавидела лето в деревне всей душой, ненавидела так, как только мог .
Взрослые говорили одно и то же: «Как здорово! Свежий воздух, природа, речка, парное молоко!» Для Кати это было наказанием — месяц у бабушки с дедушкой в глухой деревне Малиновке под Костромой, где телефон ловит только на пригорке у церкви, а интернета нет вообще.
Хуже всего было одиночество.
Не то чтобы Катю бросили — нет. Просто взрослым всегда было не до неё. У каждого были свои дела, важные, взрослые, в которые маленькую девочку не брали.
Бабушка Настя с утра до вечера торчала на огороде — полола, поливала, собирала колорадских жуков в банку с керосином. Дедушка Василий пропадал в сарае: что-то мастерил, пилил, стругал. Родители приезжали только по выходным, но и тогда всё время проводили на кухне с бабушкой и дедушкой — пили чай, перемывали кости соседям, обсуждали цены, политику, чью-то свадьбу.
— Катюш, иди поиграй во дворе, не мешай, взрослые разговаривают, — отмахивалась мама, когда Катя пыталась влезть в их беседу, показать рисунок или рассказать историю про садовскую подружку Настю Петрову.
— Не путайся под ногами, внучка, я капусту полю, видишь, — говорила бабушка, даже не поднимая головы от грядок.
— Дед, пойдём на речку? — просила Катя.
— Некогда мне, Катерина. Крыльцо чинить надо: вишь, доски прогнили. Сама сходи, только далеко не уходи.
Кате было почти семь лет. В этом возрасте хочется, чтобы тебя слушали, замечали, играли с тобой. Хочется быть важной. Нужной. Любимой.
Но Катя чувствовала себя невидимкой. Призраком, который бродит по чужому дому и никому не интересен.
Всё сломалось окончательно в среду, седьмого августа.
В этот день Кате исполнилось семь лет. Семь! Почти взрослая. В школу уже осенью пойдёт, в первый класс.
Утром бабушка испекла пирог с яблоками — вкусный, пахучий, с корицей. Дедушка смущённо протянул подарок — деревянную лошадку, которую сам вырезал и раскрасил. У лошадки была красная сбруя, чёрная грива, добрые глаза.
— Спасибо, дедуль, — Катя прижала лошадку к себе.
— На здоровье, внучка, — дедушка погладил её по голове своей большой шершавой ладонью.
Родители позвонили днём. Мама спела «Пусть бегут неуклюже», папа пообещал, что в выходные привезут настоящий подарок, большой. Поговорили три минуты и положили трубку — на работе были, некогда.
И всё.
Никакого праздника. Никаких гостей, шариков, игр, конкурсов. Никакого торта со свечками. Бабушка отрезала Кате кусок пирога, поцеловала в макушку — и снова ушла на огород полоть морковь. Дедушка вернулся в сарай.
Катя сидела на крыльце, прижимая к груди деревянную лошадку. Слёзы катились по щекам, капали на сарафан, но она даже не вытирала их.
— Почему вы меня не любите? — прошептала она в пустоту. — Почему мне всегда так одиноко и плохо?
Никто не ответил. В огороде шелестела ботва, из сарая доносился скрип пилы. День рождения таял, превращаясь в обычный августовский день, как все остальные.
Катя встала, сунула лошадку в карман сарафана и пошла в лес. Туда, куда бабушка запрещала ходить одной.
«Пусть ищут, — думала Катя, шагая по пыльной дороге к опушке. — Пусть испугаются. Может, тогда хоть заметят, что я есть».
Лес начинался сразу за огородами, за покосившимся забором со ржавыми гвоздями.
Высокие сосны с красноватой корой, густые ели, пахнущие смолой. Под ногами мягкий рыжий мох, особенно лесной, пружинистый. Прохладно, тихо. Солнечные лучи пробиваются сквозь кроны косыми столбами, в которых кружатся мошки.
Катя шла, пиная шишки, всхлипывая. Злилась, обижалась, жалела себя. Углубилась в лес метров на двести, остановилась у поваленной берёзы. Села на белый ствол, покрытый трутовиками.
— Я убегу, — сказала она вслух, как будто кто-то мог её услышать. — Пусть потом ищут меня. Пусть плачут.
— А куда же ты убежишь? — спросил тонкий девичий голос совсем рядом.
Катя подскочила, чуть не свалившись со ствола. Оглянулась.
В трёх шагах от неё стояла девочка.
Лет восьми или девяти, с длинными русыми косами, заплетёнными до пояса. На ней был красный сарафан — длинный, до щиколоток, расшитый по подолу и вороту белыми узорами: птицы, завитушки, какие-то непонятные знаки. Такие Катя видела только в книжке сказок у бабушки, в старых-старых иллюстрациях. Ноги босые, хотя в лесу полно шишек и сучков. Лицо очень бледное, как будто девочка никогда не бывала на солнце. Глаза большие, серые, внимательные.
— Ты кто? — спросила Катя, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.
— Марфа, — девочка улыбнулась. — А ты?
— Катя. Катерина. Я… я тут у бабушки живу. В деревне. Ты местная?
— Да. Я здесь живу, — Марфа кивнула в сторону чащи. — А ты плакала. Отчего?
Катя пожала плечами. Неловко вдруг стало — не хотелось жаловаться незнакомой девочке. Но Марфа смотрела так участливо, с таким пониманием, что Катя не выдержала:
— У меня день рождения сегодня. Семь лет. А все забыли. Ну, не забыли совсем, но… никому до меня дела нет. Все заняты. А мне скучно. И обидно. И одиноко.
Марфа кивнула серьёзно, как будто Катя рассказала что-то очень важное.
— Понимаю. Мне тоже бывает одиноко. Очень одиноко. — Она помолчала, потом просияла: — А хочешь, я с тобой поиграю? Раз у тебя день рождения, надо его отмечать!
— Правда? — Катя даже подпрыгнула от радости.
— Конечно, правда! Во что будем играть? В прятки? В салочки?
— Давай в прятки!
— Ты води, — Марфа уже отбегала в сторону. — Считай до тридцати. И не подглядывай!
Катя зажмурилась, прижала ладони к лицу и начала считать. Послышался смех, шуршание листвы, хруст веток — Марфа убегала прятаться.
Они играли до самого вечера. До тех пор, пока солнце не скатилось к верхушкам деревьев, и лес не наполнился густыми сиреневыми тенями. Прятки, догонялки, салки, «Море волнуется раз». Марфа бегала очень быстро — её красный сарафан мелькал между стволами, как огонёк. Она смеялась звонко, по-детски, и Катя впервые за всё лето чувствовала себя по-настоящему счастливой.
— Тебе пора домой, — сказала Марфа, когда небо над деревьями порозовело. — Стемнеет скоро. Бабушка волноваться будет.
— Вряд ли она заметила, что меня нет, — буркнула Катя, но с места поднялась. — А ты завтра придёшь?
— Приду. Вот здесь, у этой сосны, — Марфа положила руку на ствол. — Видишь, у неё кора вся в смоле. Запомнишь?
— Угу. Я после обеда приду, ладно?
— Жду.
Марфа махнула рукой и скрылась в чаще. Катя побрела домой, обнимая себя за плечи. На душе было легко. Появилась подружка! Настоящая, не воображаемая!
Катя приходила к Марфе каждый день.
После обеда, когда бабушка ложилась отдыхать, а дедушка дремал в тени яблони. Катя тихонько прокрадывалась со двора и бежала в лес, к той самой сосне в смоле.
Марфа всегда ждала. Всегда в том же красном сарафане, с теми же косами, босая.
Они играли, разговаривали, гуляли по лесу. Марфа показывала тайные тропки, полянки с земляникой, старый родник с ледяной водой. Рассказывала сказки — странные, старинные, каких Катя никогда не слышала. Про Морену-колдунью, про птицу Гамаюн, про царевича, превращённого в горностая.
— Откуда ты столько знаешь? — спросила как-то Катя, сидя на поляне и плетя венок из клевера.
— Мама рассказывала, — Марфа смотрела куда-то вдаль, сквозь деревья. — Давным-давно. Когда я маленькая была.
— А где твоя мама сейчас?
— Нету её, — Марфа качнула головой. — И папы нету. Я одна.
— Совсем одна? — Катя уронила недоплетённый венок. — А где ты живёшь? В деревне?
— Нет. Здесь, в лесу.
— Как это — в лесу?
— Так. Здесь мой дом, — Марфа обвела рукой вокруг.
— А тебе не страшно одной?
Марфа посмотрела на Катю. Глаза её были грустными, очень грустными, какими не бывают у детей.
— Страшно. И скучно. Очень-очень скучно. До тебя никто сюда не приходил. Долго-долго. — Она вдруг улыбнулась. — Но теперь ты есть. И мне хорошо.
Кате стало жалко Марфу. Она взяла её за руку, чтобы утешить.
Ладонь Марфы была ледяной. Как будто не живая рука, а снег.
— Ты замёрзла! — испугалась Катя.
— Нет, — Марфа не отдёрнула руку. — Я всегда такая.
— Но почему?
— Не знаю. Какая есть.
Вечером того же дня Катя рассказала о Марфе бабушке.
Они сидели на кухне, бабушка чистила картошку на ужин. Нож скрипел, снимая тонкие спирали кожуры.
— Бабуль, а у меня подружка появилась! — Катя болтала ногами, сидя на табуретке. — В лесу познакомилась! Её Марфа зовут, она со мной каждый день играет!
Бабушка покосилась на внучку, но продолжала чистить картошку.
— Это хорошо, Катенька. Играй.
— Она такая интересная! Сказки всякие знает, места в лесу показывает. И одета странно — в красном сарафане, знаешь, как в твоей старой книжке, с картинками. И босиком ходит, ей не холодно.
— Ага, — бабушка кинула очищенную картофелину в кастрюлю. — Молодец.
— Бабушка! — обиделась Катя. — Ты меня не слушаешь!
— Слушаю, слушаю. Подружка у тебя, Марфа. Хорошо. — Бабушка вздохнула. — Катюш, у меня голова болит, глаза устали. Ты иди, поиграй пока, я ужин доготовлю, позову.
Катя соскочила с табуретки. Обида жгла в груди.
— Она настоящая! Она не выдуманная!
— Конечно настоящая, внучка, — бабушка даже не взглянула на неё.
Катя топнула ногой и убежала во двор. Села на качели, раскачиваясь и злясь.
Не верит. Думает, Катя выдумала себе подружку, потому что одной скучно. Как маленькая!
«Я ей покажу, — думала Катя. — Я всем покажу. Они меня не замечают, а я вот возьму и… и…»
И что? Она не знала. Но обида росла, ком в горле мешал дышать.
На следующий день Марфа встретила Катю грустной.
Сидела на старом пне, обхватив колени руками, смотрела в землю.
— Что случилось? — Катя подбежала, присела рядом.
— Скучно мне, — Марфа даже не подняла головы. — Всегда скучно. Ты приходишь — хорошо. А уходишь — и снова тишина. Никого. Одна я в лесу. Всегда одна.
— Мне тоже плохо дома, — призналась Катя. — Никто меня не замечает. Я им рассказываю про тебя — не верят. Думают, я выдумала. Как будто я маленькая дурочка какая-то.
Марфа подняла голову. Посмотрела на Катю долгим, изучающим взглядом.
— Хочешь, я тебе помогу?
— Поможешь? Как?
— Сделаю так, чтобы они тебя заметили. Все-все. Бабушка, дедушка, мама, папа. Чтобы внимание на тебя обратили. Навсегда.
Катя оживилась. Сердце забилось чаще.
— Правда можешь?
— Угу. Я много чего могу. Лес старый, он помнит, как людям помогать. Я знаю место волшебное. Там загадаешь желание — и сбудется.
— Какое место?
— Покажу. Но прийти надо ночью. В полночь. Тогда самое сильное волшебство работает.
Катя нахмурилась. Ночью страшно. И если бабушка проснётся, узнает, что Катя ушла, — наругается, может, даже родителям позвонит.
Но так хотелось, чтобы её наконец заметили. Чтобы не была она невидимкой, призраком.
— А… а точно поможет?
— Точно-точно, — Марфа взяла Катю за руку. Пальцы ледяные, но крепкие. — Обещаю. Ты же мне веришь?
Катя посмотрела в серые глаза Марфы. В них было столько надежды, такое ожидание.
— Верю.
— Тогда приходи. Сегодня ночью. Ровно в полночь. Вот сюда, к этой сосне. Я подожду. И мы пойдём. Хорошо?
Катя кивнула, хотя внутри всё сжалось от тревоги.
— Хорошо. Приду.
Марфа просияла. Обняла Катю — объятие было холодным, как снег.
— Вот и славно. Мы с тобой подружки. Мы друг другу поможем.
В ту ночь Катя почти не спала.
Лежала на своей узкой железной кровати под лоскутным одеялом, смотрела в потолок. На тумбочке тикали часы — старые, механические, громкие в ночной тишине.
Без десяти двенадцать Катя встала. Натянула джинсы, кофту, кроссовки. Выглянула в коридор — из комнаты бабушки с дедушкой доносилось похрапывание. Спят.
Катя тихо прокралась на кухню, открыла дверь. Крыльцо скрипнуло под ногой, и она замерла, прислушиваясь. Тихо. Никто не проснулся.
Она сбежала с крыльца и побежала к лесу.
Ночь была странной. Луна висела над деревьями — полная, огромная, жёлтая, как яичный желток. Такой большой Катя её никогда не видела. Лунный свет был густым, почти осязаемым: он лежал на земле серебряными лужами. Всё вокруг казалось не совсем настоящим, как в сказке или во сне.
Кате было страшно. Сердце колотилось, дыхание сбивалось. Хотелось развернуться, вернуться домой, забраться под одеяло.
Но она шла.
У знакомой сосны стояла Марфа.
В лунном свете её сарафан выглядел не красным, а чёрно-багровым, как запёкшаяся кровь. Волосы блестели, будто мокрые. Лицо — бледное-бледное, почти светящееся.
— Пришла! — Марфа улыбнулась, и Катя подумала, что улыбка какая-то неправильная. Слишком широкая. — Молодец, Катенька. Я знала, что ты придёшь. Пойдём.
Она протянула руку. Катя взялась — пальцы были ещё холоднее, чем днём. Как лёд.
Они пошли в лес.
Марфа вела Катю долго.
По тропинкам, которые днём Катя не замечала. Между деревьев, по мху, по корням. Лес в лунном свете был чужим: стволы казались выше, кроны смыкались так плотно, что неба почти не было видно. Тени лежали чёрными провалами. Где-то ухала сова, где-то шуршало в кустах.
Катя оглядывалась, пыталась запомнить дорогу. Но всё смешивалось — сосна, ель, берёза, снова ель, куст можжевельника. Одинаково.
— Куда мы идём? — спросила она. Голос прозвучал тихо, испуганно.
— Недалеко уже. Потерпи.
Они шли, шли, шли. Катя устала. Ноги стали тяжёлыми, глаза слипались. Хотелось остановиться.
И вдруг лес кончился.
Они вышли на поляну.
Нет, не на поляну. К болоту.
Оно лежало между деревьев — чёрное, неподвижное, затянутое ряской. Лунный свет скользил по поверхности, не проникая вглубь. От воды тянуло холодом и гнилью. По краям торчали кочки — мшистые, бугристые, как горбы затаившихся чудовищ.
Катя отшатнулась.
— Это… это болото.
— Да, — Марфа подвела её к самому краю. — Видишь холмики?
— Вижу.
— Это место волшебное. Очень старое. Здесь давно-давно люди загадывали желания, — Марфа показала на кочки. — Нужно по ним прыгать. От одной к другой. Не останавливаться. И считать до десяти. А на десятой — загадать желание. Очень сильно, от всего сердца. Тогда оно обязательно сбудется.
Катя посмотрела на чёрную воду между кочками. Страшно. Очень страшно.
— А если я упаду?
— Не упадёшь, — Марфа подтолкнула её ладонью в спину. Несильно, но настойчиво. — Я же рядом. Я помогу. Давай, смелее. Ты ведь хочешь, чтобы тебя заметили?
— Хочу…
— Тогда прыгай.
Катя сделала глубокий вдох. Шагнула на первую кочку.
Та качнулась под ногой, но выдержала. Мох был скользким, но Катя удержалась.
Прыгнула на вторую кочку. Потом на третью. Четвёртую.
— Считай! — крикнула Марфа с берега.
— Один… два… три…
Катя прыгала. Старалась не смотреть вниз, на чёрную воду, которая чуть-чуть булькала, как будто там, под ряской, кто-то дышал.
— Четыре… пять… шесть…
Кочки становились меньше. Прыгать труднее. Расстояние между ними больше.
— Семь… восемь…
Катя едва допрыгнула до восьмой кочки. Поскользнулась, закрутила руками, восстанавливая равновесие. Сердце колотилось в горле.
— Девять…
Ещё прыжок. Кочка совсем маленькая, скользкая.
— Десять!
Катя выдохнула. Зажмурилась. Начала загадывать:
— Я хочу, чтобы меня заме…
И тут Марфа толкнула её.
Сильно, обеими руками в спину.
Катя взмахнула руками, пытаясь удержаться. Но было поздно. Она полетела вперёд. В воду. Холодную. Вязкую.
Ледяная жижа охватила тело, проникла в одежду, в кроссовки. Катя попыталась закричать — хлебнула чего-то гнилого, затхлого. Стала плеваться, захлёбываться.
Попыталась плыть. Но под ногами не было дна. Только ил. Мягкий, как жидкое тесто. Он затягивал ноги, тянул вниз.
— Марфа! — захлёбываясь, крикнула Катя, выплёвывая воду. — Помоги! Пожалуйста!
Марфа стояла на берегу. Неподвижно смотрела и улыбалась.
— Не помогу, — сказала она спокойно, почти ласково.
— Почему?! — Катя колотила руками по воде, пытаясь доплыть до края. Но ил держал. Тянул. Вниз, вниз, вниз.
— Потому что теперь мы будем всегда вместе, — Марфа присела на корточки прямо у края болота. Глаза её горели в темноте, как у волка. — Я так долго одна была. Так скучно. Триста лет я здесь. Одна-одна. А теперь ты со мной останешься. Будем играть. Всегда-всегда.
Катя вдруг поняла. Поняла, почему у Марфы такие холодные руки. Почему она одна в лесу. Почему сарафан старинный.
— Ты… ты…
— Мёртвая. Да. — Марфа кивнула, как будто они обсуждали погоду. — Давным-давно. Меня тоже утопили здесь. Я девочкой ещё была. И с тех пор жду. Кто-то должен был прийти. Кто-то одинокий. Такой же, как я. И ты пришла.
Катя уходила под воду. Уже по грудь. По шею.
— Я не хочу! — плакала она. — Пожалуйста!
— Уже поздно, Катенька, — Марфа склонила голову набок. — Не бойся. Это совсем не больно. Немножко холодно, а потом — ничего. А потом мы будем играть. Тебе не будет скучно. И мне не будет. Разве это не чудесно?
Вода поднялась до подбородка. До губ.
— Мама… — прошептала Катя.
— Мама не услышит, — Марфа улыбнулась. — Никто не услышит. Спокойной ночи, подружка.
Вода накрыла Катю с головой.
Она дёргалась, пыталась всплыть, но ил был повсюду — в волосах, в ушах, в носу. Лёгкие горели. Хотелось вдохнуть, но нельзя, нельзя.
Последнее, что она увидела, — силуэт Марфы. Тёмный, против луны. Она махала рукой. Прощалась.
Или приветствовала.
Потом — темнота. Плотная, мягкая. Она накрыла Катю, как одеяло.
И боль ушла. И холод ушёл.
Катю нашли на третий день.
Подняли на ноги всю деревню, вызвали поисковый отряд из города, привели собак. Прочёсывали лес квадрат за квадратом. Бабушка Настя не отходила от телефона, всё плакала, крестилась. Дедушка Василий ходил с поисковиками, молчал, постарел на десять лет.
Нашли на болоте, в трёх километрах от деревни.
Тело лежало на берегу. Мокрое, холодное. Одежда в иле, волосы слиплись. Глаза закрыты. Лицо совсем белое. На нём застыло странное выражение — не страх. Удивление. Как будто Катя в последний момент увидела что-то неожиданное.
Как девочка оказалась на болоте ночью никто понять не смог. Родственники твердили, что она спала в своей постели: они проверяли перед сном. Но утром её не было.
— Лунатизм, — предположил один из поисковиков. — Ходила во сне. Бывает с детьми.
— В трёх километрах от дома? В кроссовках? — не верила мать. Она держала холодную руку дочери, гладила её, не плакала — слёзы кончились, осталась только пустота.
Дело закрыли. Несчастный случай. Такое бывает.
Катю похоронили на деревенском кладбище, рядом с прадедами. Маленькая могилка, белый крест. На табличке: «Катя Волкова. 2018–2025. Любимая дочь и внучка».
Мама с папой уехали. Не смогли больше приезжать в деревню. Бабушка с дедушкой остались. Что им делать? Это их дом. Только бабушка больше не пела, а дедушка не мастерил игрушки.
А в лесу, у болота, иногда слышат детский смех.
Два голоса — звонкие, весёлые. Девочки играют в догонялки, прятки, кружатся на поляне, как в танце.
Одна — в красном сарафане с белыми узорами. Вторая — в городской кофточке и джинсах. Обе босые. Обе бледные, как лунный свет. Они бегают между деревьями, смеются и никогда не устают.
Также, советую прочитать рассказ «Изнанка Лосиного острова».
