Мы стояли с Алексеем у калитки и смотрели на ветхий дом. Краска на ставнях облупилась, крыша просела с одной стороны. Двор зарос бурьяном – некому было следить последние годы. Неделю назад здесь умерла мать. Я нашёл её утром, на кровати. Тихая, спокойная, будто уснула. Три дня назад мы её похоронили. Сегодня должны были приехать покупатели.
Дом требовал ремонта. Фундамент трещинами пошёл, печка давно не топилась, в подвале сырость. Риелтор говорила – под снос. Участок хороший, шесть соток, в центре посёлка. Цену назвала приличную. Можно разделить пополам с Алексеем, закрыть свои долги.
Рекс растянулся у порога и не двигался. Серая морда на лапах, мутные глаза полузакрыты. Старый пёс. Лет двенадцать ему, не меньше. Мать его щенком взяла, когда я ещё сюда по выходным приезжал. Худой стал, рёбра проступают. Почти не ел эти дни.
– Вчера риелтор приезжала, – сказал Алексей. – Он её даже близко не подпустил.
Я помнил. Светлана звонила, жаловалась. Пёс поднялся, когда она к калитке подошла, и лёг прямо на пороге. Рычал негромко. Она испугалась, ушла.
– Сегодня она с покупателями приедет, – Алексей взглянул на часы. – Через полчаса.
Рекс не шевелился. Дышал тяжело, хрипло. Левая лапа подгибалась – старая травма. Но с места он не сдвинется. Я это знал.
– Что будем делать? – спросил брат.
Я пожал плечами. Не знал.
***
Машина приехала ровно в десять. Иномарка, чистая, блестела на солнце. Светлана вышла первой – деловой костюм, каблуки цокали по асфальту, папка с документами под мышкой. За ней – молодая пара. Муж лет тридцати, жена чуть младше. Оба в дорогих куртках. Смотрели на дом с интересом, но без восторга. Оценивали.
– Участок большой, – говорила риелтор на ходу. – Шесть соток. Дом требует капитального ремонта, но фундамент относительно крепкий. Можно снести постройку, возвести новую. Место центральное, тихое.
Рекс поднял голову. Уши приподнялись. Обвёл взглядом чужих людей. Медленно, с трудом поднялся на лапы. Левая подгибалась, он переступил, нашёл равновесие.
– Можно войти во двор? – спросил мужчина. – Осмотреть участок?
Я открыл калитку. Металл скрипнул – петли давно не смазывали. Рекс двинулся вперёд. Хромая, шаркая лапами по земле. Тяжело дышал. Прошёл три метра и устроился поперёк тропинки, прямо перед ступенями крыльца. Положил морду на передние лапы и закрыл глаза. Путь закрыт.
– Он кусается? – женщина отступила к воротам.
– Нет, – сказал я. – Он просто... не пускает.
– Странно, – мужчина нахмурился. – Обычно собаки на чужих лают. А этот просто лежит.
– Он охраняет, – сказал я.
Светлана попыталась обойти пса справа, ближе к яблоне. Рекс даже не открыл глаз. Только зарычал. Негромко, глухо, из груди. Рычание старой собаки – не угроза. Предупреждение. Риелтор замерла.
– Может, на цепь его посадить? – предложил муж. – На время осмотра?
Алексей шагнул к псу. Присел рядом. Рекс открыл один глаз. Взглянул на брата. Не зарычал. Но и не встал.
– Рекс, старик, пошли, – брат взял его за потёртый кожаный ошейник. Попытался приподнять.
Пёс не двинулся. Просто лежал. Мёртвым грузом. Тяжёлый, упрямый, старый. Алексей потянул сильнее. Бесполезно.
– Извините, – сказала Светлана покупателям, голос напряжённый. – Видимо, сегодня не получится. Может, в другой раз? Когда хозяева решат проблему с животным.
Пара переглянулась. Мужчина пожал плечами. Они развернулись и пошли к машине. Светлана кинула мне недовольный взгляд и последовала за клиентами. Дверцы хлопнули. Мотор завёлся. Машина уехала, оставив за собой облако пыли.
Рекс лежал на месте. Дышал. Ждал.
***
Мы сидели на крыльце. Доски скрипели под весом. Три ступеньки, облупившаяся краска – когда-то мать красила их в зелёный цвет. Рекс вернулся на своё место у калитки. Лёг, вытянул лапы, и снова замер. Охранял.
– Надо что-то решать, – Алексей закурил, выдохнул дым. – Дом не продать, пока он здесь. Покупатели не пойдут на участок с такой собакой.
– Она не кусается.
– Им всё равно. Они видят препятствие. А препятствия снижают цену. Или вообще отпугивают.
Я молчал. Смотрел на пса. Он дышал ровно. Грудь поднималась и опускалась. Ждал, как ждал все эти дни. Утром выходил, смотрел на дорогу. Ложился у калитки. К вечеру уходил в будку. И снова – утром на пост.
– Что предлагаешь? – спросил я.
– Приют. В райцентре есть. Или... – Алексей затянулся. – Можно усыпить. Он старый, больной. Это не жестокость. Это избавление от мучений.
Слова застряли в горле. Усыпить. Просто, быстро, без боли. Решение проблемы. Дом продать, деньги получить, разъехаться по своим делам. Забыть.
– Он охраняет дом, – сказал я тихо.
– Дом пустой, Дим. – Брат повернулся ко мне. – Мать умерла. Нам этот дом не нужен. Ты живёшь в райцентре, у тебя квартира. Я в Москве. Зачем нам старая развалюха в посёлке?
Он был прав. Я не бывал здесь годами. Приезжал к матери – в лучшем случае раз в месяц. Последние два года – реже. Работа, заботы, усталость. Всегда находились причины. Мать звонила, спрашивала когда приеду. Я обещал – скоро. И не приезжал.
А теперь она умерла. И дом стал просто имуществом. Вещью, которую можно продать.
– Я разберу её вещи, – сказал я. – Сегодня. Надо же что-то делать с этим всем. А завтра решим. Про пса.
Алексей кивнул. Докурил, бросил окурок, растоптал. Проверил время на часах.
– Мне в город надо. Завтра утром приеду. Обсудим.
Он ушёл к машине. Дверца хлопнула. Мотор завёлся. Я остался один.
Рекс лежал у калитки. Охранял то, что уже никому не принадлежало.
***
В комнате матери пахло нафталином и старыми вещами. Ещё чем-то сладковатым – может, духами, которыми она пользовалась. Кровать застелена. Голубое покрывало, выцветшее, с вышитыми цветами. Мать его сама вышивала, я помнил. Сидела по вечерам у окна, работала иглой. Окно выходило в сад. Сейчас там голые ветки яблони качались на ветру. Тишина давила.
Я открыл комод. Тяжёлый, дубовый, с резными ручками. Мать его ещё от бабушки получила. Говорила – антиквариат, беречь надо. Я берёг. Но продать всё равно придётся. Или выбросить.
Верхний ящик – платки. Цветастые, выгоревшие. Мать их на голову повязывала, когда в огород шла. Я сложил в коробку.
Второй ящик – кофты. Шерстяные, старомодные. Пахли нафталином. Коробка.
Третий ящик – фотографии. Много. Я перебирал медленно. Вот мы с Лёшей, маленькие, во дворе. Вот отец с топором у сарая. Вот мать на крыльце, молодая ещё, улыбается.
Я остановился. Посмотрел на фото. Мать – лет сорок ей там. Я уже школу закончил, в армию ушёл. Она провожала меня тогда. Плакала. Я говорил – мам, ну что ты, два года пролетят. Прилечу.
Два года пролетели. Я вернулся. А потом уехал в город. Работать. Жизнь строить. Приезжал редко.
В нижнем ящике лежал конверт. Плотный, жёлтый от времени. Почерк матери на нём – крупный, неровный. Она плохо видела последние годы, писала с трудом. "Детям".
Я взял конверт. Руки дрожали – почему-то. Открыл. Внутри – письмо, исписанное её почерком, и документы на дом. Свидетельство о собственности, технический паспорт, старые бумаги.
***
Что было в письме матери? Читайте продолжение →
Если история отозвалась — буду рад видеть вас среди подписчиков. Пишу о том, что трогает.