Глава 5.
Я открыл глаза.
Дед стоял надо мной –– уже готовый, с ружьём за спиной.
— Пора.
За окнами брезжил серый рассвет. Я сел, растирая лицо ладонями. Сон, в котором я разговаривал с полуночником, всё никак не выходил у меня из головы.
— Стас ждёт, — добавил дед.
Я молча оделся, закинул за спину арбалет и положил в рюкзак банку с наконечниками, и вышел.
У хода нас ждали Стас и еще какой-то парень, которого я не видел вчера.
Стас стоял с винтовкой и рюкзаком за спиной — рюкзак был упакован с хирургической аккуратностью, каждая лямка затянута, каждый карман застегнут, а рядом с ним стоял незнакомец.
— Это Рома, — коротко представил его Стас.
Рома был старше меня, но моложе Стаса. Лет двадцати на вид, коренастый, с круглым, обветренным лицом и цепкими серыми глазами. На поясе висел нож и пистолет, разгрузка, плотно набитая магазинами, придавала ему особенно грозный вид. Он кивнул и протянул руку.
— Пошли, — сказал Стас. — Сначала пожрём. Дорога длинная.
Столовая размещалась недалеко от штабного вагона. Внутри было чисто. Вдоль стен были расставлены столы, а в углу стояла буржуйка, на которой грелись два закопчённых чайника.
Пахло хлебом. Настоящим, свежим хлебом.
Я вдохнул этот запах и почувствовал, как во рту мгновенно собралась слюна.
Еда была до смешного простой. Ломоть тёмного, чуть влажного хлеба с хрустящей коркой. Тарелка с гречкой и тушёной свининой — мягкое, волокнистое мясо в тёмной подливе, порция квашеной капусты, и кружка горячего, ароматного чая с травами.
Я взял хлеб в руки. Он был тёплым.
— Каждое утро выпекаем, — сказал Стас, заметив мой взгляд.
Он говорил об этом так обыденно, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся. А я просто сидел и жевал, прикрыв глаза от восторга.
Я забыл вкус свежего хлеба.
Два года чёрствых сухарей, размоченных в воде. Два года жареных крыс. Два года без всего, что можно было бы назвать человеческой едой.
А здесь был хлеб. И свинина. И чай.
Я смотрел в тарелку и боялся, что если подниму глаза, дед увидит в них то, чего я не так хочу показывать. Слабость и желание остаться здесь навсегда.
— Ешь, — тихо сказал дед.
Я доел всё до последней крошки, и на чисто вытер тарелку ломтем хлеба.
Мы вышли, когда солнце только начало подниматься над лагерем, разгоняя сырой утренний туман. Часовой на вышке махнул рукой — Стас ответил коротким жестом.
За стеной сразу начинался сырой, ещё не просохший после ночи лес. Он встречал нас запахом прелой листвы.
Шли молча. Рома держался чуть в стороне, прощупывая взглядом каждый куст. Стас шёл, не оглядываясь, как человек, которому этот лес давно стал родным.
Дед шагал рядом со мной, и я чувствовал, его напряжение.
Где-то через час ходьбы я решился.
— Стас.
Он обернулся.
— Ты знаешь Андрея?
Пауза.
— Знал, — ответил Стас, не сбавляя шага.
— Он раньше жил с нами в лагере.
— Жил? И что случилось?
— Он ушёл. Давно. Уже и не припомню.
— Мы не знаем, — сказал он. — Андрей изменился.
Я хотел спросить ещё что-то, но Стас опередил повернулся и зашагал вперёд.
Я промолчал.
В голове не укладывалось. Если Андрей знал о лагере, если он сам здесь жил — зачем послал нас на мясокомбинат? Зачем рисовал карту, если безопасное место было совсем рядом? Или он не считал этот лагерь безопасным?
— Странно это, — пробормотал я, сам не заметив, что говорю вслух.
— Что именно? — Спросил Рома даже не оборачиваясь.
— Андрей. Он ведь знал, что здесь лагерь. Знал, что здесь люди, еда, стены. А отправил нас на какой-то комбинат.
Рома посмотрел на Стаса. Тот шёл, не оборачиваясь.
— Загадка, — выдохнул Рома.
Сзади раздался треск.
Все одновременно замерли.
Треск повторился.
Кто-то был в кустах позади нас.
Рома бесшумно скользнул влево, и взял кусты на прицел. Дед вскинул ружьё. А я достал арбалет и натянул тетиву.
— Всем быть наготове, — негромко сказал Стас.
Ветки раздвинулись.
— Не стреляйте! — пискнул знакомый голос.
Из кустов, путаясь в собственных ногах и отбиваясь от листвы, вывалился Ганс.
На нём был камуфляж, за спиной — потрёпанный рюкзак, а за пазухой торчал уже знакомый мне пистолет. Ганс тяжело дышал, но в глазах горел отчаянный восторг. Я сразу понял, что он шёл за нами от самого лагеря.
Стас опустил винтовку.
— Ты какого чёрта здесь делаешь?
Ганс выпрямился, пытаясь принять независимый вид, но получалось плохо.
— Я с вами, –– хватая ртом воздух, сказал парень.
— Саша сказала, что я не умею ждать, — в его голосе прорезалась упрямая твёрдость, — вот я и не жду.
Стас долго смотрел на него –– оценивал, а потом спросил:
— Путь не близкий, осилишь?
— Да!
— Отстанешь — бросим.
— Не отстану.
— Оружие есть?
Ганс сунул руку за пазуху и вытащил свой пистолет.
— Это я зря спросил, — вздохнул Стас. — Убери и доставай только по моей команде, и вперёд не лезь, держись за мной.
Ганс закивал так часто, что казалось, ещё немного — и голова у него оторвётся.
Он убрал пистолет, поправил рюкзак и встал рядом со Стасом, ровно на полшага позади, как и было велено.
— Долго идти-то? — спросил Ганс, когда мы вышли на редколесье.
— Заткнись, — ответил Рома.
— Я просто спросил.
— Просто молчи.
— А что, спросить нельзя?
— Ганс, — не оборачиваясь, бросил Стас, — иди молча.
Ганс замолчал, но хватило его ровно на минуту.
— А можно мне арбалет подержать? — шёпотом спросил он, поравнявшись со мной.
— Нет.
— А потом?
— Тоже нет.
— Ну хоть на минуту….
— Ганс! — рявкнули Стас и Рома одновременно.
Я отвернулся, пряча улыбку.
Лес закончился, и впереди, за полосой низкорослого кустарника, проступал плоский серый горизонт многочисленных строений.
Мясокомбинат ждал, а вместе с ним — то, что Саша хотела, чтобы мы увидели.
Мы вышли к промзоне, когда солнце уже перевалило за полдень.
Складские корпуса тянулись вдоль разбитой бетонки, крыши местами провалились, стены зияли чёрными провалами окон, и только ветер гулял в пустых проёмах, перекатывая ржавую стружку и прелые листья.
Стас остановился у трёхэтажного здания из тёмного кирпича –– такого же мёртвого, как и всё остальное.
— Пришли, — коротко сказал он.
— Куда? — не понял Ганс.
Стас не ответил, подошёл к стене, отодвинул ногой кусок шифера, нагнулся, и я увидел люк — точь-в-точь такой же, как в том ангаре, где мы жгли костёр.
— Окна мы заколотили на всех этажах, двери замуровали, — сказал Стас, возясь с замком, — это единственный вход.
Люк открылся с протяжным тоскливым скрипом, изнутри пахнуло сыростью.
— За мной, — скомандовал Стас и первым шагнул в темноту.
Лестница уходила вниз, потом поворачивала и снова вела вверх — видимо, к одному из верхних этажей; где-то на втором я заметил груду пустых ящиков и старую закопчённую плитку в углу.
— Жили здесь? — спросил я.
— Ночевали как-то, — отозвался Рома.
Последний пролёт вывел нас на крышу.
Я зажмурился от внезапного яркого света, потом подошёл к краю вместе с остальными.
— Смотрите, — сказал Стас.
Мясокомбинат лежал внизу, как распотрошённая туша: огромная территория, обнесённая бетонным забором — перед нами открылся вид на корпуса цехов, трубы котельной, ангары и пристройки.
А еще, там были люди.
Они бесцельно бродили по территории, словно сомнамбулы; кто-то сидел на корточках у стены и раскачивался вперёд-назад, некоторые стояли посреди пустыря и о чём-то говорили.
— Люди, — выдохнул я. — Там правда люди!
— Смотри дальше, — глухо сказал Стас.
Я посмотрел в сторону, и из-за угла цеха выскользнула фигура — низкая, припадающая на задние лапы, с неестественно вытянутыми вперёд передними конечностями.
Свалявшаяся, плешивая шкура. Волчья морда, три глаза, двойной ряд зубов.
Полуночник.
Я замер в ожидании криков и бегства, но люди не реагировали, они продолжали бродить так, словно тварь не представляла для них никакой угрозы.
Она прошла в двух шагах мимо группы людей— и даже не повернула головы в их сторону.
— Они не трогают друг друга, — сказал я вслух.
— Да, — ответил Стас.
— Почему?
Он не ответил.
— А это что? — спросил Ганс. — Там, у трубы….
Крылатые.
Они сидели на крыше котельной — три, нет, четыре существа, чем-то напоминавшие летучих мышей, если бы мыши были размером с добрую овчарку: перепончатые крылья сложены за спиной, головы почти человеческие, но с вытянутыми, заострёнными мордами. Одна из тварей раскрыла пасть в беззвучном зевке, и я увидел ряды игольчатых зубов.
— Далеко от комбината не улетают, — негромко сказал Рома, — по крайней мере до нас не долетали ни разу.
— И они тоже не трогают людей?
— Да.
В этом было что-то неправильное, не просто неправильное — чудовищное: люди и полуночники, сосуществующие на одной территории и игнорирующие друг друга.
— Зачем мы здесь? — спросил дед.
— Саша хотела, чтобы вы это увидели, — сказал он. — А зачем — не знаю, спросите у неё сами, когда вернёмся.
— Вернёмся? — переспросил Ганс. — Мы не пойдём туда?
Никто ему не ответил.
Я снова посмотрел туда, где были люди.
Он медленно ходили по территории комбината, и вдруг меня словно током ударило.
Я узнал эти рваные, дёрганые движения.
— Они как Андрейка, — сказал я.
Стас медленно повернулся.
— Что?
— Андрейка. Он так же вел себя, так же двигался. Именно поэтому я и принял его за сумасшедшего.
— Он ушёл после того, как нашёл комбинат, я не знаю зачем; мы нашли его в подвале неподалёку отсюда — он сидел, смотрел в стену и рисовал карты, –– сказал Стас.
— Карты куда?
— Карты к комбинату, ведущие из разных мест.
— Мы забрали его в лагерь, но однажды утром он пропал вместе со всеми своими вещами, а когда мы нашли его в городе, он рассказал, что был на мясокомбинате, внутри. Сказал, что там хорошо. Мы позвали его с собой, но возвращаться в лагерь он не захотел, а тащить его силой не стали. Я не знаю, что с ним стало потом, — сказал Стас, — и был сильно удивлён, что он жив, когда услышал ваш рассказ.
Рома стоял чуть поодаль, прислонившись к вентиляционной шахте, и лицо у него было таким, будто весь этот разговор ему смертельно надоел.
— Мы пришли посмотреть — мы посмотрели. Дальше что? Идём внутрь или двигаем обратно?
— Двигаем, — сказал Стас.
Он отвернулся и направился к двери.
— А комбинат? — спросил Ганс.
— В другой раз.
— Но мы же пришли….
— В другой раз, Ганс.
Ганс открыл рот, чтобы возразить, но Рома положил тяжёлую ладонь ему на плечо и легонько толкнул в сторону лестницы.
— Иди давай.
Я задержался на крыше.
Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени поползли по территории комбината, сливаясь в одну. Люди внизу всё так же бродили по территории, а крылатые на трубе зашевелились, расправляя крылья.
Внизу, у выхода, Ганс спорил с Ромой.
— Я же не мешал! Я вообще молчал! Ну почти….
— Ты очень шумный.
— Та ветка сама хрустнула!
— Ганс.
— Ладно, я наступил. Но тихо!
Рома закатил глаза. Стас уже возился с замком на люке, делая вид, что не слышит перепалки. Дед стоял в стороне, опершись на ружьё, и смотрел в ту сторону, откуда мы пришли.
Серое небо давило на плечи. Где-то далеко, над комбинатом, взмыла в воздух крылатая тварь — разминая крылья.
— Пошли, — сказал Стас.