Павел Филонов - очевидец незримого.
- Послесловие к выставке художника Павла Филонова
«Я буду говорить» — так назывался доклад о мировом искусстве, который Павел Филонов приготовил в 20-е годы. Но голос его, звучащий в полную силу, мы услышали только сегодня. Вынужденное молчание длилось дольше жизни — Филонов умер от голода в блокадном Ленинграде. Воздадим должное прозорливости и самоотвержению хранителей — сестре художника Евдокии Николаевне Глебовой, Русскому музею, сумевшим многому вопреки надежно укрыть, сберечь филоновское наследство — около четырехсот картин и рисунков. Теперь это, как сарматский клад, как березовые новгородские письмена — культурное открытие национального масштаба.
Иной мастер всю жизнь кладет на строительство художественного пьедестала. Бывает — напрасно. Для Филонова. стоило ему только обрести права творческого гражданства, как- то само собой оказалось приготовлено самое высокое, непререкаемое место. О картинах его будут спорить и спорить. Однако художественная ценность, всечеловечность завещанного этим самобытнейшим русским художником, на мой взгляд, бесспорны. Состоялась наконец первая после десятилетий забвения выставка Филонова в Русском музее. Теперь ее увидели москвичи в залах на Крымской набережной. Знакомство с ней — как путешествие по небывалой стране, где все до боли знакомо и фантастически неузнаваемо одновременно. «Изобретенные» Филоновым картины — дивный скомороший ход, где лукавая личина прячет от нас подлинное лицо жизни, где разгадка требует не только знания языка метафор, но и непременной работы ума.
Он мечтал «проламывать дорогу интеллекту в отдаленное будущее», поэтому так любил рисовать головы— средоточие мысли. Вдумчивый создатель аналитического искусства, мобилизованного по самонадеянной традиции первых послеоктябрьских лет заменить собой всех классиков мира. Филонов подчеркивал заданностъ, как он говорил, «сделанность» своих картин. Думать аналитически, по Филонову,— точно знать, «что, как и для чего он пишет». Кажется, что он не рисует, а вычисляет «траекторию» своей кисти.
Он категорически не хотел в искусстве цеховой тайны, оккультного тумана. Достойна только беспощадная правда анализа. Подобно современному ускорителю. Филонов разгонял внутри себя атомы действительности и с помощью высочайших творческих энергий расщеплял их на элементарные частицы бытия, а уже потом строил из них свои полотна. Точнее будет сказать — выращивал. «Картина должна расти и развиваться так же закономерно и органически, атом за атомом, как совершается рост в природе»,— писал он в «Идеологии аналитического искусства». Это не было декларацией: свои картины, написанные с помощью мельчайших треугольников, квадратов, овалов, он выращивал, как кристаллы. И удивительно — явно лабораторного происхождения, эти кристаллы полны жизни.
Я проверял даже на специалистах: картины Филонова поразительно похожи на снимки, сделанные из космоса. Такой видят нашу Землю электронные глаза космического корабля с помощью многоспектрального устройства. При этом, как и у Филонова,— «очевидца незримого», не видимое простым глазом, тайное становится явным. И этот «космизм» Филонова не есть лишь внешнее, безусловно, случайное сходство. Масштаб филоновской мысли, охват художнического взгляда — космичны. Вселенские темы всегда волновали его...
Но вот парадоксы самобытного таланта: картины Филонова — это и по-матерински родное лоскутное одеяло. В его работах практически нет воздуха, привычной разъединенности предметов. Мир Филонова, как мир ребенка, един и взаимосвязан. Художник, словно добросовестный ткач, в чьей работе не обнаружишь прорехи. Любопытно, что еще в детстве, рано потеряв родителей и оставшись с сестрами, будущий художник пристрастился к вышиванию. Атомистическая структура живописи Филонова закладывалась уже в те времена, когда был он вольным слушателем Высшего художественного училища. Он повергал в смятение профессоров, которые, однако, проявляли похвальную терпимость. Как трагически не хватило ее тем, кто позже самовластительно определял филоновскую судьбу!
Называвшие себя знатоками пролетарского искусства его не понимали. Больше того — ревниво отторгали, называя картины Филонова кошмаром. бредом. Знаменательно: рабочие, предварительно собранные на еще не открытую выставку художника, несправедливого приговора не утвердили, просили выставку немедленно открыть. Это был самоотверженный акт народного заступничества. Но выставке так и не дали хода, поставив на Филонове окончательное клеймо «помешанного врага рабочего класса». Как ни горько строить такую догадку, но, возможно, публичное объявление «сумасшедшим» его и спасло... До последних дней проклинаемый, сидевший на воде и хлебе, Филонов не озлобился, не отвернулся, как иные, от России.
Вот лишь некоторые факты, которые приводит в одной из своих работ старший научный сотрудник Русского музея Е. Селизарова. В 1936 году Филонов обращается в Комитет по делам искусств: «... я предлагаю... сделать выставку моих работ и весь сбор с нее отдать на дело обороны Испании... против фашистов и интервентов»,
«...Кругом жизнь кипит новостями — ты их знаешь и понимаешь хорошо,— пишет он жене Екатерине Александровне Серебряковой — в прошлом революционерке-народоволке.— Со дня на день, ежедневно и по нескольку раз в день жду —- вот заговорит радио самолета Леваневского и укажет: где они сделали посадку. Такие люди, как они, безусловно, не погибли — они живы, здоровы, даже самолет свой, наверное, сберегли. Может быть, на месте их вынужденной посадки возникнет новый папанинский лагерь, новая северная станция...» (25 августа 1937 г.)
А вот признание в любви к Филонову одного из его учеников, написанное 2 сентября 1941 года перед уходом на фронт: «Вы очень честны... и о нашей армии, о наших людях говорили таи хорошо — с огромной верой в человека, с таким восхищением ими, что не верить в это значило не любить людей вообще. Потому что сильно, по-настоящему любить в человеке можно то, что хорошо (дезертира, мелкого трусишку, бандита полюбить нельзя, так полюбить, как Ленина, Кирова,— свято). Иду драться не на живот — за счастье человечества, за лучших людей... Вы тан вдохновенны в 59 лет. Хочу, чтобы везде так прорывалась бы сила жизни, как в вас...»
Филонов, в котором выявилась сила русской, не привозной живописи,— это не только особая вещественность языка. Это страдающая за людей тема. При загадочности филоновских сюжетов легко поддаться искушению стать вольным их толкователем. Пока. мне сдается, мы, как очарованные странники, ходим лишь по доступным равнинам обыденного смысла. Придет черед и вершинного освоения. Но главное видится и сейчас.
Он пешком, как Брейгель, ходил во Францию и Италию. От старых итальянских мастеров этот сказочный свет в его лучших, на мой взгляд, картинах—«Крестьянская семья» и «Коровницы». Святое семейство, где все дышит гармонией.— это то, к чему нас Филонов призывает, что составляет для него желанный мир, где люди пока «не утеряли души естественной своей».
Картины, где среди каменной пустыни домов бродят звери с человечьими лицами, где царит духовное одичание,— это то, от чего нас Филонов остерегает. Он как будто говорит вслед за одним из героев Н. Лескова: «Не доспеть бы нам до табунного скитания, пожирания корней и конского ржания». Рисуя сцены современного индустриального рая. Филонов задает себе и нам совершенно платоновский вопрос: каждое ли производство жизненного материала дает добавочным продуктом душу в человеке?
Павел Филонов, объявивший «реформацию Пикассо» и примитивного реализма, страдавший от глухоты непонимания,— он до последнего дня не терял веры в свою идею грядущего Мирового Расцвета. Его жизнь, его картины — не расшифрованный еще до конца духовный путеводитель в эту мечту...
Владимир Панков.