Это случилось через полгода после похорон бабушки. Я всё никак не могла заставить себя разобрать её вещи. Комната так и стояла закрытой, будто она просто вышла в магазин и скоро вернётся. Мама звонила каждый день: «Катя, ну когда ты уже разберёшь? Там же мыши заведутся». Я отнекивалась, ссылалась на работу, на усталость, на то, что «потом, обязательно потом».
Потом наступило через полгода. Я взяла отпуск, купила большие мусорные пакеты, включила музыку погромче, чтобы не думать, и открыла дверь в бабушкину комнату.
Пахло пылью, старостью и чем-то неуловимо знакомым — бабушкиными духами, которые она покупала в одном и том же магазине тридцать лет подряд. Я села на пол, огляделась. Старый шкаф, комод, этажерка с книгами, трюмо с потрескавшимся зеркалом.
Я начала с комода. Верхний ящик: носовые платки, аккуратно сложенные стопочкой. Второй ящик: старые фотографии, чёрно-белые, пожелтевшие. Третий: какие-то документы, квитанции, письма.
Я перебирала всё медленно, рассматривая каждую бумажку. Бабушка ничего не выбрасывала. Счета за квартиру 1987 года, квитанции на покупку пальто 1975-го, поздравительные открытки от каких-то дальних родственников.
В самом низу, под стопкой пожелтевших газет, лежал конверт. Обычный почтовый конверт, без марки, без штемпелей. На нём было написано: «Для Кати, когда вырастет».
Я замерла. Почерк был не бабушкин. Другой, более изящный, с длинными хвостиками у букв. Я никогда не видела такого почерка.
Руки дрожали, когда я открывала конверт. Внутри лежало письмо. Два листа, исписанных мелким, но очень аккуратным почерком. Я начала читать.
«Здравствуй, доченька. Если ты читаешь это письмо, значит, меня давно нет на свете, а бабушка выполнила мою просьбу и отдала тебе его, когда ты станешь взрослой. Я не знаю, сколько тебе лет в тот момент, когда ты держишь эти строки в руках. Может быть, двадцать, может быть, тридцать, может быть, больше. Я хочу, чтобы ты знала: я жива. Я не умерла при родах, как тебе говорили. Я уехала. Уехала далеко, в другой город, в другую жизнь. Это было моё решение, самое трудное в жизни, и я до сих пор не знаю, правильное ли».
Я перестала дышать. Мне тридцать семь лет. Всю свою жизнь я думала, что моя мать умерла, когда я появилась на свет. Бабушка рассказывала: «Она была слабенькая, сердце не выдержало». Я привыкла к этой мысли, смирилась, выросла сиротой при живой бабушке.
А она жива.
Я читала дальше.
«Я уехала, потому что не могла дать тебе ничего, кроме бедности. Мне было девятнадцать, у меня не было образования, не было работы, не было жилья. Я жила в общежитии, ела один хлеб, спала на матрасе, набитом соломой. Бабушка твоя, царствие ей небесное, взяла тебя к себе, потому что я не могла тебя прокормить. Я думала, что уеду, устроюсь, встану на ноги и вернусь за тобой. Год, два, три — я вернусь».
Я перевернула страницу.
«Я уехала в Ленинград. Устроилась на завод, работала в три смены, училась по ночам. Через пять лет у меня была комната в коммуналке, через десять — маленькая квартира. Я копила деньги, чтобы приехать и забрать тебя. А потом случилось то, чего я не ожидала. Я встретила человека. Он стал моим мужем, у нас родились дети. Я не могла сказать ему, что где-то далеко у меня есть другая дочь. Не могла, понимаешь? Боялась, что не поймёт, боялась, что уйду, боялась, что потеряю всё снова».
Я смотрела на дату в конце письма. 1995 год. Двадцать девять лет назад.
«Я писала тебе каждый год. Каждый год в день твоего рождения я садилась и писала письмо. Бабушка обещала отдавать их тебе по одному, когда ты станешь взрослой. Не знаю, сдержала ли она слово. Не знаю, читаешь ли ты сейчас эти строки. Но я хочу, чтобы ты знала: я тебя люблю. Всегда любила. И всегда буду любить. Если захочешь найти меня — в конверте лежит адрес. Это мой последний, настоящий адрес. Я там живу до сих пор. Приезжай, если сможешь. Если захочешь. Если простишь».
В конверте действительно лежал ещё один листок. Адрес: город, улица, дом, квартира. И имя: Елена Васильевна Соколова.
Я сидела на полу среди бабушкиных вещей и не могла пошевелиться. Тридцать семь лет лжи. Тридцать семь лет молчания. Тридцать семь лет я жила с призраком мёртвой матери, а она была жива. Где-то там, в другом городе, с другой семьёй, с другими детьми.
Я порылась в ящике. Там были и другие конверты. Много. Штук двадцать пять, все с одной надписью: «Для Кати». Я открыла один, другой, третий. Все письма, все разные, все с датами. 1988, 1989, 1990… Последнее было датировано 2015 годом.
«Катенька, мне уже шестьдесят три. Я живу одна, дети выросли и разъехались. Муж умер пять лет назад. Я часто думаю о тебе, представляю, какая ты стала. Ты вышла замуж? У тебя есть дети? Ты счастлива? Я надеюсь, что да. Я надеюсь, что ты простишь меня когда-нибудь. Я не героиня, я просто женщина, которая испугалась и сделала неправильный выбор. Прости меня, если сможешь».
Я сидела и плакала. Плакала громко, навзрыд, как в детстве, когда разбивала коленку. Только сейчас болело не колено — болела душа.
Бабушка не отдала мне письма. Ни одного. Она спрятала их в комоде и молчала тридцать семь лет. Почему? Что заставило её лишить меня права знать правду? Боялась, что я уеду? Боялась остаться одна? Или просто не верила, что мать вернётся?
Я никогда не узнаю. Бабушки больше нет.
Я взяла адрес. Села в машину и поехала. Триста километров по трассе, четыре часа дороги. Я не думала ни о чём. Просто ехала, сжимая руль и молясь, чтобы застать её живой.
Город оказался небольшим, провинциальным, с тихими улицами и старыми домами. Я нашла нужный адрес. Подъезд, этаж, дверь. Позвонила.
Дверь открыла пожилая женщина. Худенькая, седая, с глазами, которые я видела каждое утро в зеркале. Мои глаза. Мои.
— Здравствуйте, — сказала я. — Я Катя.
Она замерла. Смотрела на меня долго, очень долго. Потом протянула руку, дотронулась до моего лица.
— Катя, — прошептала она. — Моя Катя.
Мы стояли в дверях и плакали. Две незнакомые женщины, которые были матерью и дочерью тридцать семь лет, но никогда не видели друг друга.
— Заходи, — сказала она наконец.
Я зашла.
Её квартира была маленькой, но уютной. На стенах — фотографии. Я узнала себя на некоторых — бабушка присылала? Или она сама искала? На одной я была маленькая, с бантом, на другой — школьница, на третьей — выпускница. Она собирала меня всю жизнь, хотя никогда не видела.
— Я следила за тобой, — сказала она, будто прочитав мои мысли. — Бабушка присылала фотографии, рассказывала, как ты растёшь. Я знала, когда ты пошла в школу, когда закончила институт, когда вышла замуж. Я знала о тебе всё, кроме одного — жива ли ты и счастлива ли.
— Я жива, — сказала я. — И счастлива. У меня муж, двое детей, работа. Всё хорошо.
— У тебя есть дети? — глаза её загорелись. — Можно посмотреть?
Я достала телефон, показала фотографии. Она долго рассматривала, гладила экран пальцами.
— Внуки, — прошептала она. — Мои внуки. Я и не надеялась.
Мы просидели до вечера. Она рассказывала о своей жизни, о муже, о детях, о том, как искала меня, но боялась приехать. Я рассказывала о себе, о бабушке, о том, как нашла письма.
— Почему ты не приехала раньше? — спросила я. — Почему не написала сама?
— Боялась, — ответила она. — Всю жизнь боялась. Думала, ты меня возненавидишь. Думала, у тебя своя семья, я буду лишней. Думала, что уже поздно.
— Поздно не бывает, — сказала я.
Она улыбнулась.
— Теперь я это знаю.
Я осталась у неё на три дня. Мы говорили без умолку, будто пытались наверстать тридцать семь лет молчания. Я узнала, что у меня есть две сестры и брат — мои сводные, от второго брака матери. Что они живут в других городах, что у них свои семьи, что они ничего не знают обо мне.
— Я им расскажу, — сказала мать. — Теперь расскажу. Они должны знать, что у них есть сестра.
Я уехала с обещанием вернуться. И вернулась через месяц, уже с мужем и детьми. Встреча была шумной, суматошной, с объятиями, слезами и смехом. Дети быстро освоились, бегали по комнатам, рассматривали старые игрушки. Мать смотрела на них и не могла насмотреться.
Сейчас мы видимся часто. Она приезжает к нам, мы ездим к ней. Мои дети зовут её бабушкой, хотя познакомились всего год назад. Она печёт им пироги, читает сказки, вяжет носки. Всё, что не успела для меня, делает для них.
А письма я храню в той же шкатулке, где нашла их. Иногда перечитываю. Тридцать семь лет любви, страха, надежды и боли, уместившиеся в стопке пожелтевшей бумаги.
— Ты злишься на бабушку? — спросила я как-то мать. — Что не отдала письма?
Она долго молчала, потом покачала головой.
— Нет. Она тебя вырастила. Она была тебе матерью все эти годы. Я — только на бумаге. Она боялась потерять тебя. Я её понимаю.
Я тоже её понимаю. Но иногда думаю: сколько жизней могло сложиться иначе, если бы люди говорили правду вовремя. Если бы не боялись. Если бы не молчали.
Но мы не умеем говорить вовремя. Мы умеем только надеяться, что однажды будет не поздно.
Хорошо, что в моём случае не поздно оказалось.