Снимай кольцо и катись в свою коммуналку — прорычал муж, когда узнал, что родители не оставили мне наследство.

Я стояла у двери своей собственной квартиры и не могла заставить себя повернуть ключ. Руки дрожали, но не от холода. От усталости. От этой чудовищной, выматывающей пустоты внутри, когда уже не осталось сил даже на слезы.

Сегодня я похоронила маму.

Три дня ада. Морг, бесконечные очереди за справками, поиски денег на похороны, потому что мама болела так долго, что последние сбережения ушли на лекарства. Потом отпевание в маленькой церквушке, комья мёрзлой земли, которые глухо стучали по крышке гроба, и равнодушный взгляд могильщика, которому было всё равно на моё горе, ему нужно было закопать яму до темноты.

Я прислонилась лбом к холодной двери. За ней — муж. Андрей. Моя семья. Тот, кто должен обнять, прижать к себе и сказать что-то простое и дурацкое, вроде «всё будет хорошо». Тот, ради кого я пять лет назад переехала из своей старой коммуналки в эту чистую, уютную двушку на Юго-Западной.

Я вошла. В прихожей пахло жареным мясом и табаком. Из кухни доносился голос свекрови, Татьяны Васильевны. Она что-то рассказывала про своих подруг с дачи и звонко смеялась.

Смеялась.

В день похорон моей матери.

Я сняла пальто, повесила его на крючок и на ватных ногах прошла на кухню. Они сидели за столом. Андрей в майке, с салфеткой, заткнутой за воротник, уплетал котлету с пюре. Татьяна Васильевна пила чай с пирожными из коробки.

Андрей поднял голову. Взгляд скользнул по моему чёрному платку, по опухшим глазам и остановился на пустых руках.

— О, пришла. — Он отправил в рот ещё один кусок котлеты, прожевал и только потом спросил: — Ну как? Всё нормально? Поминки-то будут?

Я покачала головой. Язык еле ворочался.

— Андрюш, какие поминки... Я домой пришла. Маму...

— Да понял я, понял. — Он отодвинул тарелку. — Ты садись, поешь вон. Мать котлет нажарила.

Татьяна Васильевна окинула меня цепким взглядом, от которого мне всегда становилось не по себе.

— Леночка, ты проходи, не стой в дверях. Свои же люди. — Она помешала ложечкой чай и как бы между прочим спросила: — Ты к нотариусу-то ходила? Или прямо с кладбища?

Я моргнула. Вопрос показался настолько диким, что я не сразу поняла его смысл.

— Зачем? К нотариусу? Маму отпели, похоронили. Всё.

Татьяна Васильевна переглянулась с сыном. Андрей откашлялся.

— Лен, не тупи. Мы ж не об этом. Квартира там, наследство. Мать твоя что оставила? Ты одна у неё, значит, всё тебе идёт. Мы ждали, пока ты все эти дела закончишь. Ну, похороны — это святое, мы понимаем. Теперь надо думать, как жить дальше.

Я смотрела на его губы, которые двигались, произнося эти слова, и мне казалось, что я схожу с ума. Моя мама умерла. Её больше нет. А мой муж спрашивает меня про квартиру.

— Какую квартиру? — тихо спросила я. — Андрей, у мамы не было квартиры. Ты же знаешь. Мы жили в коммуналке, на Маросейке. Комната двенадцать метров. Койко-место. Мама её не приватизировала, боялась, что затратно. Квартира муниципальная.

Андрей напрягся. Он отложил вилку и посмотрел на меня уже совсем другим взглядом — не сытым и расслабленным, а колючим, оценивающим.

— В смысле муниципальная? Ты что мне голову морочишь? Пять лет назад, когда мы женились, ты говорила, что у тебя есть жильё в центре. Я же не спрашивал тогда, какое. Думал, своё. Нормальное.

— Андрей, я говорила, что у меня есть комната в коммуналке. Я и сейчас тебе то же самое говорю. Комната. Двенадцать метров. В старом фонде. Туалет на три семьи.

Татьяна Васильевна поставила чашку на блюдце с таким стуком, что я вздрогнула.

— То есть как это — комната? А что ж ты молчала пять лет? Мы тут, знаешь, планы строили, Андрюша на ипотеку не подавал, думали, у тебя наследство будет, трешку продадите, добавим, купим что-то приличное. А ты... — Она даже задохнулась от возмущения. — А ты, выходит, пустая пришла?

Я перевела взгляд с матери на сына. Андрей молчал, но молчал он как-то нехорошо. Смотрел в стол и молчал.

— Какие планы? — Я пыталась говорить спокойно, но голос предательски дрогнул. — Ты, Андрей, мне никогда ни про какие планы не говорил. Мы жили, работали, копили на ремонт. Ты сам не хотел ипотеку, говорил, что ставки высокие. При чём здесь мамина квартира? Её нет. И не было.

Татьяна Васильевна встала из-за стола, демонстративно выбросила в ведро надкусанное пирожное и повернулась ко мне.

— А шубу? Шубу твою мать тебе отдала? Года три назад, на Новый год, ты в норковой пришла. Хвалилась, что мать подарила. Шубу принять — это пожалуйста. А квартиру, выходит, промотала? Или в дом престарелых вложила?

Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

— Какое промотала? Татьяна Васильевна, мама болела четыре года. Онкология. Вы это знаете. Я вам говорила. Лекарства, обследования, сиделка последние месяцы. Шубу она мне отдала, потому что сама уже не выходила никуда и хотела, чтобы я её носила. А квартира... Какая квартира, если она даже комнату не приватизировала, потому что не было денег на оформление?

Андрей резко встал, отодвинув стул так, что тот с грохотом упал.

— То есть денег у неё не было?

— Какие деньги, Андрюш? Я всё, что мы с тобой откладывали, потратила на последний курс химиотерапии. Я же тебе говорила, ты кивнул, сказал «лечи». Я взяла из наших общих накоплений, с карточки, где на ремонт лежало.

Я подошла к нему, хотела взять за руку, но он отдёрнул ладонь, будто я была прокажённая.

— Ты взяла наши деньги? На ремонт? И потратила на... на это?

— На маму. На её жизнь. Я потратила на попытку спасти мою маму.

Татьяна Васильевна фыркнула и вышла из кухни, но я слышала, что она не ушла в свою комнату, а встала за стенкой, в коридоре. Подслушивает.

Андрей стоял напротив меня, и я вдруг увидела его будто в первый раз. Красные прожилки на носу, мелкие капли пота на лбу, злые, прищуренные глаза. Чужой человек.

— Значит, так, — сказал он тихо и внятно. — Ты пришла сюда пять лет назад с одним чемоданом. Жильё моё, ремонт мой, зарплата у меня больше твоей была всё время. Я тебя содержал. Я ждал, что твоя мать, раз уж ты такая правильная дочь, нас отблагодарит. А ты, выходит, пустышка. И ещё наши деньги угробила.

— Андрюша, они не наши, они мои в том числе. Я работала, я откладывала. Это были общие накопления.

— Общие? — Он усмехнулся. — Ты знаешь, что по закону, если развод, то всё поровну делится? Всё, что нажили. И то, что ты потратила, — тоже половина моя. Ты мне должна триста тысяч.

Я отшатнулась.

— Ты с ума сошёл? Какой развод? Андрей, у меня мама сегодня... Как ты можешь?

— А ты как могла мне пять лет врать? — Он повысил голос. — Ты мне про квартиры в центре рассказывала! Я на тебе женился как на нормальной девушке с приданым, а ты — нищая приживалка с долгами за похороны.

Из коридора донеслось удовлетворённое хмыканье Татьяны Васильевны.

Я стояла, вцепившись в край стола. В глазах потемнело. Хотелось провалиться сквозь землю, только бы не слышать этих слов.

— Андрей, опомнись. Какое приданое? Какая квартира? Я тебя любила. Я думала, мы семья.

— Любила? — Он шагнул ко мне, схватил мою левую руку и с силой дёрнул обручальное кольцо. Кольцо соскочило с пальца, оцарапав кожу до крови. — Любовь, говоришь? А знаешь, что я тебе скажу? Снимай это и катись в свою коммуналку. Туда, откуда пришла. Я на тебе женился не для того, чтобы до конца жизни твои больные матери на моей шее сидели. Свободна.

Он швырнул кольцо на стол. Оно покатилось, звякнуло о край сахарницы и замерло возле моей пустой чашки.

Я смотрела на него. На кольцо. На красную царапину на пальце, из которой медленно выступала капля крови. И молчала.

В коридоре послышались шаги свекрови. Она зашла на кухню, встала у меня за спиной, как надзирательница.

— Чего стоишь, Лена? — Голос у неё был спокойный, даже ласковый. — Собирайся. Я тебе сумки помогу донести. Только без скандала, хорошо? По-хорошему разойдёмся.

Я перевела взгляд на неё. Она улыбалась.

Андрей уже ушёл в комнату и включил телевизор. Оттуда зазвучала музыка, попса какая-то весёлая. Бум-бум-бум.

Я взяла кольцо. Оно было ещё тёплым. Сжала в кулаке, чувствуя, как край больно впивается в ладонь. Разжала. Положила обратно на стол.

— Я сама, — сказала я тихо. — Ничего не трогайте.

В комнате, где мы спали с Андреем пять лет, я достала чемодан. Самый большой, который брали в Турцию два года назад. И начала кидать туда вещи. Не глядя, не складывая. Просто охапками. Лишь бы скорее, лишь бы уйти, лишь бы не слышать этот дурацкий телевизор и её шаги за дверью.

Она действительно зашла через минуту. Стояла, скрестив руки на груди, и смотрела.

— Сумки-то хоть наши не бери. Чемодан вот этот оставь. Он Андрюшей куплен.

Я вынула вещи из чемодана, бросила их в пакет, который нашла в шкафу. Потом в другой пакет. Два чёрных мусорных мешка. Всё моё имущество за пять лет брака.

Когда я вышла в прихожую, Андрей даже не выглянул. Татьяна Васильевна открыла входную дверь.

— Иди, Леночка, иди. Не оглядывайся. Жизнь научит. В следующий раз будешь сразу говорить, что у тебя за душой ни гроша, а не сказки рассказывать про наследство.

Я вышла на лестничную клетку. Дверь за моей спиной захлопнулась. Я услышала, как щёлкнул замок, а потом задвинулась цепочка.

В мусорных мешках лежали мои платья, туфли, косметичка, мамина фотография в рамке, которую я успела схватить, и шуба. Та самая норковая шуба.

Лифт долго не приходил. Я спускалась пешком, с десятого этажа, с двумя тяжёлыми мешками, останавливаясь на каждой площадке перевести дух. Горело лицо, саднил палец, а в голове было пусто и звонко, как в только что покрашенной комнате.

Когда я вышла из подъезда, было уже темно. Моросил дождь со снегом. Я стояла под фонарём и смотрела на наши окна на десятом этаже. Там горел свет. Весёлый жёлтый свет. Моя бывшая жизнь.

Я разжала кулак. Кольца не было. Я оставила его на столе.

Рука в кармане нащупала телефон. Он завибрировал. Сообщение от Андрея: «За документами придешь завтра, когда я на работе. Ключи оставь в почтовом ящике. И не вздумай скандалить, хуже будет».

Я посмотрела на экран, потом на тёмное небо, с которого падала ледяная крупа, и наконец разрешила себе заплакать.

Я не помню, как доехала до Маросейки. Какая-то женщина в троллейбусе уступила мне место, глядя на мои мокрые пакеты и опухшее лицо. Я сидела, прижимая к груди мамину фотографию, и смотрела в одну точку. В голове крутилась одна и та же фраза: Снимай кольцо и катись в свою коммуналку.

Он даже не сказал коммунальную квартиру. Он сказал коммуналку. Как будто это не просто слово, а диагноз. Как приговор.

Наша улица в этот час была пустынной. Старые дома с облупившейся лепниной, мокрые деревья, жёлтый свет в окнах. Я подошла к тяжёлой деревянной двери, которая помнит ещё дореволюционных жильцов, набрала код домофона. Цифры всплывали в памяти сами — 1134, мамин день рождения.

Дверь щёлкнула, я вошла. В подъезде пахло сыростью, кошками и старыми половицами. Лифта здесь не было никогда. Третий этаж, высокие ступени, чугунные перила. Я тащила пакеты, останавливаясь через каждые пять ступенек. Мокрые ручки резали ладони.

На площадке второго этажа я села прямо на ступеньки. Села и замерла. Сверху доносились звуки. Кто-то громко разговаривал, хлопала дверь, работал телевизор. Жизнь. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, несмотря на то, что моя только что разбилась вдребезги.

Я просидела так минут десять. Потом встала и пошла дальше.

Дверь в нашу коммуналку была обита старым дерматином, наполовину оторванным. Я достала ключи. Мамин ключ, мой ключ, ключ от соседей, который мама держала на всякий случай. Руки не слушались. Ключ никак не попадал в скважину.

Дверь открылась изнутри.

На пороге стояла Зинаида Михайловна, наша соседка из большой комнаты. Маленькая сухонькая старушка в цветастом халате и пуховом платке, повязанном поверх седых волос. Она смотрела на меня поверх очков, и в глазах у неё был неподдельный ужас.

— Лена? Деточка, ты чего? Ты чего в такой час? И с мешками?

Я хотела ответить, но губы задрожали. Я стояла перед ней с этими дурацкими мусорными пакетами, мокрая, замёрзшая, и молчала. А она смотрела и, кажется, всё понимала. Эти соседи по коммуналке за двадцать лет научились понимать всё без слов.

— Проходи, проходи быстрее, — засуетилась она, отступая в коридор. — Застудишься ведь. Господи, руки-то ледяные.

Я перешагнула порог. Коридор нашей коммуналки — длинный, тёмный, с высокими потоками и ободранными обоями, которые помнят ещё советские времена. Запах здесь был свой, особенный. Смесь щей из тринадцатой комнаты, кошачьего корма из девятой и старой мебели.

Зинаида Михайловна взяла меня за локоть и повела в конец коридора. К нашей с мамой комнате. Я шла и считала двери. Первая — бывшая комната Смирновых, теперь там живут какие-то молодые. Вторая — Зинаиды Михайловны. Третья — общая кухня. Четвёртая — наша.

Она открыла дверь и зажгла свет.

Я вошла.

В комнате ничего не изменилось с тех пор, как маму увезли в больницу в последний раз. Узкая кровать у стены, её кровать. Мой раскладной диван, на котором я спала до замужества. Старый платяной шкаф, который помнит ещё моего деда. Стол у окна, на нём — мамины очки, чашка с засохшим чаем и стопка книг. Библия, детективы, кулинарная книга с закладками.

В комнате было холодно. Батареи здесь никогда толком не грели.

Я опустила пакеты на пол и села на диван. Зинаида Михайловна пристроилась рядом, погладила меня по плечу.

— Похоронила?

Я кивнула.

— Царство ей небесное, — перекрестилась соседка. — Хорошая женщина была, тихая. Светлая память. А ты чего одна? Где твой-то? Андрюша где?

Я подняла на неё глаза. И рассказала.

Рассказывала сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Про кольцо, про котлеты, про шубу и про триста тысяч, которые я ему теперь должна. Про его мать, которая стояла в дверях и улыбалась. Про то, как он швырнул кольцо на стол и сказал катиться.

Зинаида Михайловна слушала, и лицо у неё становилось всё строже. Когда я закончила, она покачала головой.

— Сволочь, — сказала она просто и буднично, как о чём-то само собой разумеющемся. — Сволочь он, Лена. И мать его такая же. Я же тебя предупреждала, когда ты за него выходила? Предупреждала. Говорила, смотри, Лена, люди они какие-то... холодные. А ты тогда только уши грела, любовь у вас была.

— Была, — тихо сказала я. — Я думала, что была.

— Была, не была, — махнула рукой Зинаида Михайловна. — Теперь что уж. Жить-то как будешь? Работа есть?

— Есть, — я кивнула. — Бухгалтером в маленькой фирме. Зарплата небольшая, но есть.

— Ну и хорошо. Значит, не пропадёшь. А комнату эту... — она огляделась. — Комната мамина. Она ведь не ваша? Муниципальная?

— Не наша. Мама не успела приватизировать, боялась, что затратно.

Зинаида Михайловна вздохнула.

— Плохо. Могут выселить, если кто узнает, что ты тут одна прописана? Или не прописана?

— Я прописана. Мама меня прописала, когда я родилась. Только это не даёт права собственности. Просто регистрация.

— Юрист ты мой, — усмехнулась соседка. — Ладно, разберёмся. Ты главное не кисни. Завтра новый день. А сегодня давай-ка я тебе чаю принесу. Горячего, с малиной. Простынешь ведь.

Она ушла, а я осталась сидеть в темноте. Свет от лампочки под потолком выхватывал мамины вещи, её халат на спинке стула, её тапки у кровати. Казалось, она сейчас войдёт.

Я встала, подошла к столу, взяла мамины очки. Простые очки для чтения, в коричневой оправе. Прижала к лицу. Пахло мамой. Тем её особенным запахом, в котором смешивались духи Красная Москва, выпечка и ещё что-то родное, неуловимое.

Слёзы пришли сами. Я плакала беззвучно, стоя у стола и сжимая в руках мамины очки. Плакала по маме. По себе. По пяти годам, которые оказались выброшенными в мусорное ведро вместе с моими чувствами.

Зинаида Михайловна принесла чай. Большую кружку, доверху налитую, с тремя ложками сахара и кусочком лимона. И бутерброд с колбасой на тарелке с цветочками.

— Пей, — строго сказала она. — Ешь. Не смей реветь. Завтра будешь реветь. Сегодня пей чай.

Я послушно взяла кружку. Руки тряслись, чай расплёскивался на блюдце.

— Зинаида Михайловна, а можно я здесь поживу пока? — спросила я тихо. — Я заплачу, сколько скажете. Коммуналку оплачу, и вам.

— Глупости не говори, — отрезала она. — Живи. Комната мамина, ты дочь. Кто тебе слово скажет? Соседи? А я скажу, чтоб молчали. Не бойся. У нас община, свои люди.

Она помолчала, потом спросила:

— Вещи-то все принесла? Или там осталось?

— Всё. Они сказали, ничего не брать. Чемодан даже не дали, ихний. Я в пакеты покидала.

— Ну и дура, — вздохнула Зинаида Михайловна. — Хоть бы документы забрала, паспорт, диплом.

— Паспорт в сумке, — я машинально проверила сумку. Паспорт, кошелёк с тремя тысячами рублей, телефон. Всё, что у меня теперь было.

— Ладно, давай помогу разобрать.

Она взялась за мои пакеты, и мы вместе, молча, раскладывали вещи. Платья в шкаф, туфли под кровать, бельё на полку. Когда я достала мамину шубу, Зинаида Михайловна покачала головой.

— Хорошая шуба. Норка. Мама твоя её берегла, только по праздникам носила. А ты носи, Лена. Мама бы хотела, чтоб ты носила.

Я повесила шубу в шкаф, рядом с маминым пальто, которое она так и не надела в прошлую зиму.

Зинаида Михайловна ушла к себе, сказав, что утром зайдёт. Я осталась одна. Легла на диван, поверх старого пледа, не раздеваясь. Смотрела в потолок, где желтело пятно от протечки. Слушала звуки коммуналки. Где-то за стеной плакал ребёнок. На кухне шумел холодильник. По коридору кто-то прошёл, громко топая.

Я достала телефон. Было уже два часа ночи. Сообщений не было. Ни от Андрея, ни от подруг. Ни от кого.

Я открыла переписку с ним. Последнее сообщение, которое он прислал, когда я стояла под подъездом: «За документами придешь завтра, когда я на работе. Ключи оставь в почтовом ящике. И не вздумай скандалить, хуже будет».

Я перечитала его раз пять. Каждое слово врезалось в память. Не вздумай скандалить. Хуже будет. Он мне угрожал. Мужчина, с которым я прожила пять лет, которому готовила завтраки, стирала рубашки, с которым планировала детей, — он мне угрожал.

Я зашла в галерею. Нашла наши с ним фотографии. Свадьба. Он в костюме, я в белом платье, оба молодые, счастливые. Отпуск в Турции, он обнимает меня на пляже. Новый год, мы вместе наряжаем ёлку.

Я смотрела на эти фотографии и не узнавала себя. И его не узнавала. Кто этот человек с добрыми глазами, который смотрит на меня с экрана? И куда он делся сегодня вечером, когда я стояла на кухне с окровавленным пальцем?

Я удалила все фотографии. Все до одной. Потом удалила переписку. И номер телефона. Нажала удалить и подтвердила. Всё.

Телефон завибрировал, принимая новое сообщение. Я вздрогнула. Но это была незнакомая рассылка, спам какой-то.

Я отложила телефон и закрыла глаза.

Уснула я только под утро. И спала тяжело, без снов, проваливаясь в чёрную пустоту.

Разбудил меня стук в дверь. Я села на диване, не понимая, где я и что происходит. Солнце пробивалось сквозь пыльное окно, освещая мамину комнату. За дверью стояла Зинаида Михайловна.

— Лена, вставай. Тут к тебе пришли.

Я накинула кофту, подошла к двери, открыла.

В коридоре, рядом с Зинаидой Михайловной, стояла невысокая женщина в строгом пальто и очках. Лицо показалось мне знакомым.

— Лена, здравствуйте, — сказала женщина. — Я вас не разбудила? Я Галина Сергеевна, мамин лечащий врач. Мы с вами в больнице виделись. Помните?

Я кивнула, хотя соображала с трудом.

— Помню. Здравствуйте. А что случилось?

— Ничего не случилось, не пугайтесь. — Она улыбнулась. — Я просто мимо проходила, решила зайти. Соседка ваша, Зинаида Михайловна, сказала, что вы здесь. Я хотела соболезнования выразить. И заодно кое-что передать.

Она достала из сумки небольшой конверт, запечатанный.

— Это ваша мама просила передать вам. За неделю до... до того, как её не стало. Она сказала, что это важно. И велела отдать лично в руки.

Я взяла конверт. Он был плотный, бумажный. На нём маминым почерком было написано: Лене. Лично.

— Спасибо, — растерянно сказала я. — А почему вы сразу не отдали?

— Просила после похорон. Сказала, что это не к спеху, но важно. Ну, я и ждала. А сегодня узнала от Зинаиды Михайловны, что вы здесь, и решила занести.

Я смотрела на конверт. Внутри что-то было. Не письмо, судя по плотности. Что-то твёрдое.

Галина Сергеевна попрощалась и ушла. Зинаида Михайловна заглянула мне через плечо.

— Открывай, чего стоишь? Мать же просила.

Я зашла в комнату, села на диван, надорвала конверт. Из него выпали ключи. Старые, латунные, на потёртом брелоке в виде слоника.

И записка.

Я развернула её. Мамин почерк, чуть дрожащий, последние недели у неё уже тряслись руки.

Доченька, если ты это читаешь, меня уже нет. Не плачь, я теперь не болею. Эти ключи от бабушкиной дачи. Той самой, в Томилино, про которую я тебе рассказывала. Я её нигде не оформляла, боялась, что отнимут, когда болела. Тайком держала. Там сейчас пусто, но земля наша, по старым документам, ещё бабушкиным. Может, пригодится. Прости, что не сказала раньше. Береги себя. Мама.

Я перечитала записку три раза. Потом подняла глаза на Зинаиду Михайловну.

— Что там? — спросила она.

— Дача, — сказала я тихо. — У мамы была дача. Бабушкина. Я и не знала.

Зинаида Михайловна всплеснула руками.

— Вот тебе и пустое наследство. А ты говоришь.

Я сидела на диване и смотрела на ключи. Обычные старые ключи, потёртые, с желтизной. На брелоке — смешной слоник с отколотым хоботом. Такие раньше продавали в киосках за копейки.

— Дай гляну, — Зинаида Михайловна протянула руку, и я машинально отдала ей ключи. Она повертела их в пальцах, поцокала языком. — Старые. Ещё советские. Значит, правда, была дача. А ты говоришь, ничего не оставила.

— Я не знала. Мама никогда не говорила. Только рассказывала, что у бабушки когда-то был домик в Томилино, но я думала, его давно продали или снесли.

— Томилино — это под Москвой? — уточнила Зинаида Михайловна.

— Да, недалеко. Мама говорила, бабушка туда каждое лето ездила, пока жива была. А после её смерти мама туда не ездила. Говорила, далеко и некогда.

Я взяла записку и перечитала ещё раз. Там было всего несколько строчек, но каждая цепляла за живое. «Не оформляла, боялась, что отнимут, когда болела. Тайком держала». Значит, мама думала об этом. Знала, что умрёт, и спрятала ключи. От кого спрятала? От меня? Или от тех, кто мог бы претендовать?

— Зинаида Михайловна, а как же так? — спросила я растерянно. — Если дача не оформлена, значит, она ничья? Или государственная?

— Ой, Лена, не знаю. — Соседка присела рядом на диван, продолжая вертеть ключи. — Я в этих ваших юридических делах ни бум-бум. Тут надо к специалисту идти. Но раз ключи есть и бумаги какие-то бабушкины, может, и получится оформить.

Я вдруг вспомнила про мамины документы. После её смерти я забрала из больницы пакет с вещами, но так и не разобрала его. Он стоял в углу, там же, где я его поставила, когда вернулась из больницы в тот последний раз.

Я встала и подошла к шкафу. На нижней полке, под стопкой маминых постельных принадлежностей, лежал тот самый пакет. Я достала его, села на пол и начала перебирать.

Мамин халат, в котором она лежала в больнице. Тапочки. Полотенце. Кружка. И старая папка-скоросшиватель, потрёпанная, с резинкой.

Я развязала резинку. Внутри были бумаги. Свидетельство о рождении мамы, моё свидетельство, какие-то справки, старые квитанции. И в самом низу — пожелтевший конверт, на котором бабушкиным почерком было написано: Документы на дачу.

Я вынула листы. Они были тонкие, рассыпающиеся по краям. Свидетельство о праве собственности на землю, выданное ещё в 1993 году. На имя моей бабушки, Анны Ивановны Котовой. И договор купли-продажи, написанный от руки, с печатями и подписями. Там значился адрес: Томилино, садоводческое товарищество Берёзка, участок семнадцать.

— Есть! — выдохнула я. — Зинаида Михайловна, есть документы! Бабушкины, старые, но есть.

Соседка подошла, надела очки, повертела бумаги.

— Ну, слава тебе господи. Значит, не зря мать твоя хранила. А почему ж она сама не оформила?

— Не знаю. Может, боялась. Или сил не было. Она ведь болела долго.

Мы помолчали. Я держала в руках документы и чувствовала, как внутри закипает странное чувство. Не радость, нет. Скорее злость. Злость на себя, что не знала. На маму, что молчала. На Андрея, который вышвырнул меня за то, что я пустая.

А я, оказывается, не пустая. У меня есть земля. Есть старая бабушкина дача. Есть хоть что-то.

— Лена, а ты что думаешь делать? — спросила Зинаида Михайловна.

— Не знаю. — Я спрятала документы обратно в папку. — Наверное, надо съездить, посмотреть. Может, там ничего и нет. Дачи старые часто сгорают или разваливаются.

— Съезди, конечно. — Соседка кивнула. — Только не одна. Я с тобой поеду, если хочешь. Мне тоже интересно.

Я посмотрела на неё. Маленькая, сухонькая, в своём вечном халате и платке. Но глаза у неё были живые, молодые.

— Спасибо вам, Зинаида Михайловна. Я даже не знаю, что бы я без вас делала.

— А что бы ты делала? — отмахнулась она. — Жила бы. Не пропала бы. Ты сильная, Лена. Я тебя с детства знаю. Мать твоя всегда говорила: Ленка у меня кремень.

Я усмехнулась. Кремень. Кремень, который вчера стоял на кухне и молчал, пока муж снимал с пальца кольцо.

— Ладно, — сказала я, вставая. — Надо ехать. Прямо сегодня? Или завтра?

— Завтра, — решительно сказала Зинаида Михайловна. — Сегодня уже поздно, да и ты не спала почти. Отдохни, приди в себя. А завтра с утра и поедем. Я на рынок схожу, куплю чего-нибудь, поедим в дороге.

Она ушла, а я осталась одна. Сидела на полу, среди разбросанных маминых вещей, и смотрела на пожелтевшие бумаги. Пальцы гладили шершавую бумагу, на которой почти тридцать лет назад поставил подпись какой-то чиновник, дав моей бабушке право владеть клочком земли.

Зазвонил телефон. Я вздрогнула. На экране высветился незнакомый номер. Я ответила.

— Алло?

— Лена, привет, это Оксана. Узнала?

Оксана. Бывшая подруга. Мы дружили когда-то, ещё до замужества, а потом как-то разошлись. Она осталась в моей прошлой жизни.

— Оксана, привет. — Голос звучал хрипло. — Откуда ты узнала?

— Мне Андрей звонил. — Она говорила быстро, сбивчиво. — Лена, что случилось? Он сказал, что вы разводитесь. И что ты его на деньги кинула. Я не поверила, конечно, но решила позвонить, спросить.

Я закрыла глаза. Андрей звонит моим знакомым. Рассказывает свою версию.

— Оксана, я не кидала его на деньги. Это он меня выгнал. Вчера. Сразу после похорон мамы.

В трубке повисла тишина.

— Господи, Лена... — выдохнула она. — Я не знала. Прости. Он сказал, что ты сама ушла и квартиру какую-то припрятала.

— Какую квартиру? — Я невольно рассмеялась. — Оксан, у меня нет квартиры. У меня есть комната в коммуналке, куда он меня и отправил. С пакетами.

— Дурак он, — твёрдо сказала Оксана. — Всегда был дурак. Слушай, я ему ничего не говорила, не переживай. Просто предупредить хотела. Он, кажется, всем вашим общим знакомым названивает. И в соцсетях пишет.

— Что пишет?

— Что ты аферистка. Что женилась на нём из-за квартиры, а когда не получилось, сбежала. В общем, стандартный набор.

Я молчала. Вот оно что. Он не просто выгнал меня. Он ещё и репутацию мою решил добить. Чтобы все думали, что я виновата. Чтобы я не могла вернуться, не могла ничего доказать.

— Оксан, спасибо, что сказала.

— Лен, ты держись. Если что надо — звони. Я серьёзно.

Мы попрощались. Я отложила телефон и долго сидела неподвижно. Потом встала, подошла к зеркалу, которое висело на стене. На меня смотрела бледная женщина с опухшими глазами и растрёпанными волосами.

— Кремень, — сказала я своему отражению. — Ты кремень. Не смей раскисать.

Утро следующего дня встретило меня серым небом и мелким дождём. Я встала рано, хотя почти не спала. Всю ночь ворочалась, слушала звуки коммуналки, думала об Андрее, о маме, о даче.

Зинаида Михайловна ждала меня на кухне. На столе стояли две кружки с чаем, тарелка с бутербродами и пакет, в котором что-то гремело.

— Собралась? — спросила она, окидывая меня взглядом. — Молодец. Поешь сначала. Дорога неблизкая.

Я послушно села, взяла бутерброд. Есть не хотелось совсем, но я заставила себя жевать. Зинаида Михайловна прихлёбывала чай и поглядывала на меня поверх очков.

— Ты документы взяла?

— Взяла. И ключи.

— Деньги есть на дорогу?

— Есть. Тысячи три осталось.

— Мало, — вздохнула она. — Ну ничего, я с собой взяла. Если что, расплатимся.

Я хотела возразить, но она махнула рукой.

— Не спорь. Потом отдашь, если будет с чего.

Мы вышли из дома, когда город только просыпался. До электрички добрались на автобусе, потом долго тряслись в вагоне. За окнами мелькали серые многоэтажки, потом частные дома, потом лес. Зинаида Михайловна дремала, уткнувшись носом в платок, а я смотрела на проплывающие станции и думала.

На станции Томилино мы вышли. Дождь усилился, пришлось открыть зонт. Вокзальчик был маленький, старый, с облупившейся краской.

— Как добираться? — спросила Зинаида Михайловна, оглядываясь.

— Надо спросить.

Я подошла к женщине в киоске, показала бумаги с адресом. Та долго рассматривала, потом махнула рукой в сторону леса.

— Там, за путями. Идти с полчаса. Садоводство Берёзка, только оно уже не Берёзка давно. Там всё заброшено. Кто ж туда ездит?

— А автобусом?

— Нет автобуса. Только пешком.

Мы пошли. Дорога вела через лес, грязная, размытая дождём. Ноги скользили, туфли промокли сразу. Зинаида Михайловна шла молча, только иногда покряхтывала, перешагивая через лужи.

Я смотрела по сторонам и не верила, что где-то здесь может быть дача. Вокруг был только лес, мокрые деревья и тишина.

Наконец показались первые заборы. Старые, покосившиеся, поросшие мхом. Некоторые участки заросли так, что не видно домов. Номеров нигде не было.

— Семнадцатый, семнадцатый... — бормотала я, вглядываясь в ржавые таблички.

Забор у семнадцатого участка почти упал. Калитка висела на одной петле. Я толкнула её, и она со скрипом открылась.

Мы вошли.

Участок зарос бурьяном по пояс. Посередине стоял дом. Небольшой бревенчатый домик с заколоченными окнами и провалившейся крышей. Рядом — покосившийся сарай.

Я смотрела на это и чувствовала, как внутри всё опускается. Это не дача. Это развалина.

— Господи, — прошептала Зинаида Михайловна. — Заброшено-то как.

Я подошла к дому. Дверь была закрыта на замок. Я достала ключи, те самые, со слоником. Попробовала один, второй. Третий подошёл. Замок щёлкнул, дверь открылась.

Внутри пахло сыростью и мышами. Я шагнула через порог и замерла.

В доме было пусто. Ни мебели, ни вещей. Только голые стены, старый стол у окна да железная кровать без матраса. На столе лежала пыльная стеклянная банка с засохшими цветами.

Я обошла комнату. В углу стояла печка-буржуйка, рядом поленница дров. Дрова были старые, трухлявые.

— Лена, смотри, — позвала Зинаида Михайловна с улицы.

Я вышла. Она стояла у сарая и показывала на крышу. Сквозь дырявый шифер виднелось небо.

— Ничего себе, — сказала я тихо.

Мы обошли участок. Несколько старых яблонь, кусты смородины, всё дикое, запущенное. И тишина. Такая тишина, какой в городе не бывает.

— Что будем делать? — спросила Зинаида Михайловна.

Я оглянулась на дом. На заросший участок. На мокрые деревья.

— Не знаю, — честно сказала я. — Здесь жить нельзя. Здесь и находиться-то страшно.

— А продать?

— Кто это купит? Участок старый, документы бабушкины, ещё оформить надо. А дом разваливается.

Зинаида Михайловна вздохнула.

— Ну хоть земля своя. Земля всегда ценность.

Я кивнула. Земля. Своя земля. Пусть запущенная, пусть с развалившимся домом, но своя.

Мы постояли ещё немного, потом я закрыла дверь, повесила замок. Ключи со слоником снова легли в карман.

Обратная дорога показалась длиннее. Мы шли молча, каждая думала о своём. На станции сели в электричку, и только когда поезд тронулся, Зинаида Михайловна спросила:

— Ну и что теперь?

Я смотрела в окно на проплывающий лес.

— Теперь надо узнать, что с этим делать. К юристу идти. Оформлять наследство.

— Это ж деньги опять. А у тебя их нет.

— Нет, — согласилась я. — Но есть голова на плечах.

Я думала об Андрее, который сейчас, наверное, радуется, что избавился от меня. Думала о его матери, которая улыбалась, когда я уходила с пакетами. Думала о знакомых, которым он уже растрезвонил, что я аферистка.

И вдруг я улыбнулась.

Зинаида Михайловна заметила это и удивилась.

— Ты чего?

— Так, — сказала я. — Представила кое-что.

Я представила, как Андрей узнает, что у меня есть земля. Участок в Подмосковье. Пусть запущенный, пусть старый, но свой. Как он пожалеет, что вышвырнул меня. Как его мать будет кусать локти.

И мне стало легче.

Дома я сразу достала документы, разложила их на столе и долго рассматривала. Потом нашла в телефоне номер юриста, который когда-то помогал нам с Андреем составлять брачный договор. Мы его так и не подписали тогда, Андрей сказал, что это лишнее. Я набрала номер.

— Игорь Семёнович, здравствуйте, это Лена, жена Андрея... вернее, бывшая жена. Вы не могли бы меня проконсультировать?

Юрист назначил встречу на завтра. Я записала адрес в блокнот и отложила телефон.

Вечером пришла Зинаида Михайловна с горячим ужином. Мы сидели на кухне, ели суп и разговаривали.

— Ты слышала новость? — спросила она.

— Какую?

— Соседка из пятой комнаты говорила, что ваш дом, где ты с мужем жила, чуть ли не под реновацию попал. Слышала по радио.

Я замерла с ложкой в руке.

— Под реновацию? Наш дом?

— Ну да. Тот район вроде бы тоже сносят. Она говорила, что её знакомая там квартиру продавала как раз из-за этого.

Я отложила ложку.

Зинаида Михайловна посмотрела на меня внимательно.

— А что, это важно?

— Не знаю, — медленно сказала я. — Если дом под реновацию, то Андрею дадут новую квартиру. Или деньги. Но мы же ещё не разведены официально. Документы я не подавала.

— Ой, Лена, — Зинаида Михайловна покачала головой. — Опять эти ваши юридические штучки.

Я сидела и думала. Если дом действительно под реновацию, то квартира Андрея, где я прожила пять лет, имеет значение. Я там прописана не была, но имею право на часть, если докажу, что вкладывала деньги.

Я вспомнила про ремонт, который мы делали два года назад. Я тогда потратила свои деньги на материалы, потому что Андрей сказал, что у него временные трудности. Сохранились ли чеки? Кажется, я их куда-то положила.

В голове закрутились мысли. Реновация. Дача. Юрист. Андрей. Всё смешалось в один клубок.

— Зинаида Михайловна, — сказала я. — Мне завтра к юристу. А послезавтра, наверное, надо будет съездить в тот дом. Забрать свои документы и поискать чеки на ремонт.

— Одна?

— Одна. Андрей будет на работе, он сказал.

— Осторожнее будь. — Соседка погрозила пальцем. — Мать его, Татьяна, может дома оказаться.

Я кивнула. Свекровь я боялась больше, чем Андрея. Татьяна Васильевна умела делать больно словами так, что синяков не оставалось, а внутри всё кровоточило.

Но отступать было некуда. Завтра новый день. И я начну бороться.

Ночью мне снилась мама. Она сидела за столом в нашей коммунальной комнате, в своём любимом синем халате, и перебирала какие-то бумаги. Я стояла в дверях и смотрела на неё, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот сон. Мама подняла голову, улыбнулась мне и сказала: Не бойся, дочка. Всё, что моё, — твоё. Никому не отдавай.

Я проснулась от собственного всхлипа. За окном было серое утро, дождь барабанил по стеклу. Я лежала на диване, сжимая в руке мамины очки, которые так и не убрала со стола. За стеной гремели соседские кастрюли, в коридоре кто-то громко разговаривал по телефону. Обычное утро в коммуналке.

Сегодня к юристу.

Я встала, умылась ледяной водой в общей ванной, оделась. Зинаида Михайловна уже ждала на кухне с чаем и бутербродами. Она смотрела на меня с тревогой.

— Выспалась хоть?

— Выспалась, — соврала я, хотя под глазами залегли тени, и сама я себя чувствовала разбитой.

— К юристу идёшь?

— Да.

— Деньги есть? — Она полезла в карман халата и достала сложенную купюру. — Вот, возьми. Тысяча. Меньше, конечно, но хоть что-то.

— Зинаида Михайловна, не надо. Я не возьму.

— Бери, говорю. — Она сунула деньги мне в руку. — Потом отдашь, когда разбогатеешь на своей даче.

Я хотела возразить, но она уже отвернулась к плите. Я спрятала деньги в карман. Спасибо, сказала тихо. Она махнула рукой.

Офис юриста находился в центре, в старом здании с высокими потолками и скрипучим лифтом. Я поднялась на третий этаж, нашла нужную дверь с табличкой Игорь Семёнович Ковалёв, юридические консультации. Постучала и вошла.

В кабинете было тесно от стеллажей с папками. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, в очках и строгом костюме. Он поднял голову, узнал меня, кивнул.

— Лена, проходите, садитесь. — Он указал на стул напротив. — Соболезную вашей утрате. Андрей звонил, рассказал. Тяжёлая ситуация.

Я села, положила перед собой папку с документами. Игорь Семёнович смотрел на меня выжидающе.

— Я слушаю. Что случилось?

Я рассказала всё. С самого начала. Про похороны, про разговор на кухне, про кольцо, про коммуналку. Про мамину записку и дачу. Про реновацию дома, где мы жили с Андреем. Про то, что он уже растрезвонил всем знакомым, что я аферистка.

Игорь Семёнович слушал молча, изредка кивая и делая пометки в блокноте. Когда я закончила, он отложил ручку и снял очки.

— Ситуация, скажу я вам, Лена, не самая простая, но и не безнадёжная. Давайте по порядку.

Он разложил перед собой мои документы.

— Начнём с дачи. То, что оставила мама, — это наследство. По закону вы являетесь наследницей первой очереди. Но есть нюанс. Если дача не была оформлена должным образом, если нет свидетельства о праве собственности на имя матери, то вам придётся устанавливать этот факт через суд. У вас есть бабушкины документы, это хорошо. Но нужно будет доказывать, что после смерти бабушки мама фактически приняла наследство, пользовалась дачей, платила взносы, если они были. Вы что-нибудь знаете об этом?

Я покачала головой.

— Мама никогда не говорила про дачу. Я даже не знала, что она существует. Она мне ничего не рассказывала.

— Плохо. Но не критично. — Игорь Семёнович постучал ручкой по столу. — Нужно искать доказательства. Квитанции об оплате, свидетельские показания соседей по садоводству, может быть, старые фотографии. Если ничего не найдёте, придётся сложнее. Но шансы есть. Земля, даже с развалившимся домом, — это актив. Его можно продать или использовать.

— А если дача не оформлена, она считается ничьей?

— Формально да, если нет правоустанавливающих документов. Но у вас на руках бабушкино свидетельство 93-го года. Это документ. Значит, собственник — бабушка. После её смерти наследницей была ваша мама. Теперь вы. Главное — доказать, что мама фактически вступила в наследство. Вы говорите, ключи у вас были?

— Были. Мама их хранила. И записка.

— Записка — это хорошо. Не юридически, конечно, но как подтверждение. В суде это может сыграть роль. Ладно, с этим будем работать.

Он отложил документы о даче и взял чистый лист.

— Теперь второй вопрос. Ваш брак. Вы ещё не разведены официально?

— Нет. Я даже заявление не подавала.

— Правильно, что не подавали. Пока вы в браке, у вас есть права на имущество, нажитое в этот период. Расскажите про квартиру, где вы жили с Андреем. Она его собственность? Приватизирована? Куплена?

— Он купил её до брака. Лет за пять до нашей свадьбы. Двушка в панельном доме, в спальном районе. Я там только прописана не была, просто жила.

Игорь Семёнович кивнул.

— Добрачная собственность. По закону она вашей не становится, даже если вы там прожили двадцать лет. Но есть важный момент. Если в период брака за счёт общих средств или ваших личных средств производились вложения, значительно увеличивающие стоимость этого имущества, — например, капитальный ремонт, перепланировка, реконструкция, — то такое имущество может быть признано совместной собственностью. Вы что-нибудь делали с квартирой?

— Делали. Два года назад мы сделали капитальный ремонт. Полностью. Поменяли полы, окна, двери, сантехнику, обои. Я сама покупала материалы, потому что у Андрея тогда были проблемы с деньгами. Я потратила свои накопления, около трёхсот тысяч.

Глаза юриста блеснули.

— Отлично. Чеки сохранились?

— Я не знаю. Я их куда-то положила. Может быть, в той квартире остались. Или в моих вещах. Я не разбирала ещё всё после переезда.

— Найдите. Это ваше главное оружие. Если вы докажете, что вложили свои средства в ремонт, то сможете претендовать на долю в квартире или на компенсацию. А теперь самое интересное.

Он подался вперёд.

— Вы сказали про реновацию. Откуда информация?

— Соседка слышала. Говорит, что наш дом вроде бы в программу попал. Я не проверяла.

Игорь Семёнович быстро застучал по клавиатуре компьютера, потом повернул экран ко мне.

— Смотрите. Ваш дом на Юго-Западной, двадцать три, корпус два. Я нашёл постановление правительства Москвы. Дом действительно включён в программу реновации. Снос в следующем году.

Я смотрела на экран и не верила своим глазам. Там, чёрным по белому, значился адрес. Тот самый. Где я прожила пять лет. Где меня выгнали с двумя пакетами.

— Это значит, — медленно сказал юрист, — что собственникам предоставят равноценное жильё или денежную компенсацию. И если вы сможете доказать, что вложили свои средства в улучшение этого жилья, вы имеете право на часть этой компенсации. Даже если квартира принадлежит Андрею.

У меня перехватило дыхание.

— То есть я могу получить деньги?

— Можете. Но для этого нужны доказательства. Чеки, квитанции, договоры с рабочими, свидетельские показания. В идеале — если вы сохранили переписку с Андреем, где он просит вас вложиться, или что-то подобное.

Я вспомнила, что мы тогда много обсуждали ремонт в мессенджере. Я переписывалась с Андреем, с рабочими, отправляла фотографии материалов. Переписка сохранилась? Я удалила его номер, но сами сообщения, кажется, остались.

— Есть переписка. В ватсапе. Я не удаляла.

— Отлично. Скриншоты сделайте, сохраните. Это весомый аргумент.

Игорь Семёнович откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди.

— Теперь о плохом. Андрей, судя по вашему рассказу, настроен агрессивно. Он уже распространяет слухи. Значит, добровольно он ничего не отдаст. Придётся идти в суд. Но у вас есть хорошие позиции. Дача, если оформите, — ваше личное имущество, полученное по наследству, на него он претендовать не может. А вот его квартира... там можно побороться.

Он помолчал.

— Сколько вы хотите? Чего вы хотите добиться?

Я задумалась. Чего я хочу? Мести? Денег? Справедливости?

— Я хочу, чтобы он пожалел, — сказала я тихо. — Чтобы понял, что нельзя так с людьми. Чтобы его мать заткнулась. И чтобы у меня были деньги на жизнь. На нормальную жизнь.

Юрист усмехнулся.

— Достойная цель. Тогда слушайте план.

Он разложил передо мной чистый лист и начал рисовать схему.

— Первое. Подаём заявление о разводе. Но не сейчас. Сначала собираем доказательства. Чеки, переписку, документы на дачу. Ищем свидетелей, которые подтвердят, что вы делали ремонт. Рабочие, например. Они живы? Помнят?

— Один мастер, Сергей, он друг Андрея. Вряд ли он пойдёт против него.

— Значит, ищем других. Может быть, соседи видели, как вы закупали материалы, как руководили процессом. Люди в подъезде.

Я вспомнила бабульку на лавочке, которая всегда всё замечала. Валентина Ивановна. Она меня любила, я ей продукты помогала носить.

— Есть одна соседка, старенькая. Она может подтвердить.

— Хорошо. Записывайте. Второе. Идём в суд с иском о разделе имущества. Прикладываем доказательства вложений в ремонт. Требуем компенсацию, соразмерную вашему вкладу, с учётом увеличения стоимости квартиры. А когда дом пойдёт под снос, сумма может вырасти.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Но учтите, это не быстро. Суды могут длиться месяцами. Андрей будет сопротивляться, нанимать адвокатов, затягивать. Вам нужно терпение.

— У меня есть терпение, — сказала я. — У меня теперь есть время и цель.

— Третье. Дача. Подаём заявление нотариусу о принятии наследства. Если будут проблемы, идём в суд с иском об установлении факта принятия наследства. Ищем любые документы, любые подтверждения, что мама пользовалась дачей. Квитанции об оплате электроэнергии, если там было электричество. Справки из садоводства. Опрос соседей по участку.

Я вспомнила, что когда мы были на даче, рядом стоял ещё один дом, не совсем заброшенный. Там теплица была видна. Может, там кто-то живёт.

— Кажется, есть соседи. Я видела участок рядом, там теплица.

— Отлично. Съездите ещё раз, познакомьтесь, расспросите. Люди пожилые часто помнят всех.

Игорь Семёнович отложил ручку.

— Четвёртое, и это важно. Не вступайте с Андреем в переговоры одна. Если он позвонит, если захочет встретиться — только при свидетелях или с диктофоном. Он может провоцировать, угрожать, пытаться вывести вас из себя. Ваша задача — собирать доказательства и не давать слабину.

Я кивнула. Внутри закипала злость. Та самая холодная злость, которая сильнее отчаяния.

— Сколько это будет стоить? — спросила я. — Ваши услуги?

Игорь Семёнович назвал сумму. У меня потемнело в глазах. Для меня сейчас это были космические деньги.

— У меня нет таких денег, — честно сказала я. — Совсем.

Он вздохнул.

— Лена, я понимаю. Давайте так. Я составлю вам первоначальные документы, исковое заявление, помогу собрать доказательства. Заплатите, сколько сможете, сейчас. Остальное — когда выиграете дело. Под расписку.

Я смотрела на него и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не от жалости к себе. От неожиданной доброты.

— Спасибо, Игорь Семёнович. Я обязательно заплачу. Всё.

— Знаю, — сказал он просто. — Вы всегда были девочкой серьёзной. Я, когда ваш брачный договор составлял, сразу понял. Андрей — он легкомысленный, а вы — основательная.

Я усмехнулась. Основательная. Муж выгнал, денег нет, живу в коммуналке. Какая уж тут основательность.

Мы обсудили детали, я оставила ему копии документов, которые принесла, и вышла из офиса. На улице моросил дождь, но мне было всё равно. Я шла по мокрому тротуару и чувствовала, как внутри что-то меняется. Страх уходил. На его место приходила решимость.

Я зашла в первое попавшееся кафе, села у окна и достала телефон. Нужно было найти ту самую переписку. Я открыла ватсап, нашла чат с Андреем. Сообщений было много, за несколько лет. Я начала листать вверх, искать период ремонта.

Вот. Два года назад, март.

Я купила ламинат, скинула ему фото. Он написал: Норм, бери. Вот чеки из магазина, я их сфотографировала и отправила ему. Вот переписка с рабочим, где я согласовываю время. Вот список материалов, который я составила.

Я делала скриншот за скриншотом и сохраняла в отдельную папку. Это была моя страховка. Моё доказательство.

Когда я закончила, в кармане зазвонил телефон. Номер был незнакомый. Я ответила.

— Лена? — Голос был женский, взволнованный. — Лена, это Валентина Ивановна, соседка ваша из дома на Юго-Западной. Помните меня?

Я замерла. Та самая бабулька с лавочки.

— Валентина Ивановна, здравствуйте. Конечно, помню. Что случилось?

— Леночка, я слышала, что вы разъехались с Андреем. Мне Татьяна, мать его, сказала, что вы сами ушли, вещи забрали. Но я видела, как вы в тот вечер уходили. Я у окна стояла. Вы с пакетами шли, плакали. Я всё видела.

Я молчала, боясь спугнуть.

— И вот что я хочу сказать. Если вам нужна будет помощь, свидетельство какое, я всё расскажу. Как он вас выгнал, как вещи в пакеты собирали. Я всё видела. И про ремонт ваш помню. Вы тогда с Сергеем, мастером, ругались из-за плитки, а я мимо проходила, слышала. Вы говорили, что сами платите, а он работу плохо делает. Это может пригодиться?

У меня перехватило дыхание.

— Валентина Ивановна, это очень пригодится. Очень. Спасибо вам огромное.

— Не за что, Леночка. Я всегда знала, что Андрей тот ещё фрукт. А мать его — змея подколодная. Ты держись, девочка. Я за тебя.

Мы попрощались, я отложила телефон и уставилась в одну точку. Свидетель есть. Ещё один свидетель. Люди видят. Люди помнят.

Я допила остывший кофе и вышла на улицу. Дождь кончился, из-за туч выглянуло солнце. Я стояла на ступеньках кафе и смотрела на прохожих, которые спешили по своим делам. Никто из них не знал, что несколько минут назад в моей жизни произошёл перелом.

Я достала телефон и набрала номер Зинаиды Михайловны.

— Вы не заняты? — спросила я. — Мне нужно съездить в ту квартиру. Забрать вещи и поискать чеки. Поедете со мной?

— А если там эта? — осторожно спросила соседка. — Татьяна?

— Тем более поедете. — Я улыбнулась в трубку. — При свидетелях она не посмеет меня тронуть.

Мы договорились встретиться через час у метро. Я повесила сумку на плечо и пошла. Впереди был ещё один трудный разговор. Но теперь я знала, зачем я туда иду.

Зинаида Михайловна ждала меня у метро, как и договаривались. Она стояла под навесом, кутаясь в свой старый платок, и в руках держала большую сумку.

— Ты чего с сумкой? — спросила я, подходя.

— А вдруг вещи твои остались? Я помогу донести. — Она оглядела меня с ног до головы. — Ты как? Не боишься?

— Боюсь, — честно сказала я. — Но надо.

— Правильно. Я рядом буду. Если что — сразу вмешаюсь.

Мы сели в автобус, потом в метро. Ехали молча. Я смотрела в окно вагона на мелькающие станции и вспоминала, как пять лет назад точно так же ездила к Андрею, когда мы только начинали встречаться. Тогда это была дорога к счастью. Теперь — на войну.

На нашей остановке мы вышли. Дом стоял на прежнем месте — серая шестнадцатиэтажка, облупившаяся панель, грязные подъезды. Я подняла голову к десятому этажу. Наши окна. Ещё вчера я считала их своими.

Возле подъезда на лавочке сидела Валентина Ивановна. Та самая соседка, которая звонила. Она увидела меня и замахала рукой.

— Леночка! Леночка, иди сюда!

Я подошла. Старушка вскочила, обняла меня, прижала к себе. От неё пахло валерьянкой и пирожками.

— Деточка, я так переживала! Как ты? Где ты?

— В коммуналке, Валентина Ивановна. У мамы.

— Ой, горе-то какое. — Она покачала головой. — А этот... Андрей твой... я его вчера видела. С какой-то девицей шёл. В подъезд заходили.

У меня внутри всё оборвалось.

— С девицей?

— Ну да. Молоденькая такая, крашеная, на каблуках. Я ещё подумала: надо же, жена умерла, а он уже... — Валентина Ивановна осеклась. — Ой, прости, Леночка. Не умерла, конечно. Ушла, в смысле.

— Всё нормально, — сказала я. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Он имеет право. Мы же разводимся.

— Ага, имеет, — хмыкнула старушка. — Только кольцо с тебя снял вчера, а сегодня уже другую привёл. Хорош гусь.

Зинаида Михайловна, которая всё это время стояла рядом, покачала головой.

— Лена, ты как? Может, не пойдём?

— Пойдём, — сказала я твёрдо. — Затем и пришли.

— Я с вами, — вызвалась Валентина Ивановна. — А то мало ли что. Я хоть и старая, но засвидетельствую, если что.

Мы вошли в подъезд. Лифт привычно заскрипел, поехал вверх. На десятом этаже я вышла первая. Сердце колотилось где-то в горле. Подошла к двери. На ней всё тот же номер, тот же глазок, та же царапина внизу, которую Андрей сделал, когда заносил диван.

Я сунула руку в почтовый ящик. Там было пусто. Ничего.

— Ключи? — шепнула Зинаида Михайловна.

— Сказал в ящик оставить. Я оставила.

— Значит, забрал.

Я позвонила в дверь. Тишина. Позвонила ещё раз. За дверью послышались шаги, и женский голос спросил:

— Кто там?

Я узнала этот голос. Татьяна Васильевна.

— Откройте, — сказала я. — Это Лена. За вещами.

За дверью повисла тишина. Потом щёлкнул замок, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы можно было разглядеть лицо свекрови.

— А, явилась, — сказала она, окидывая меня презрительным взглядом. — А это кто с тобой? Цирк привёл?

— Это мои знакомые. Свидетели. Я за своими вещами. И за документами.

— Нет тут твоих вещей. Всё твоё ты забрала. Помойку свою забрала.

Я шагнула вперёд, и дверь упёрлась мне в плечо.

— Татьяна Васильевна, дайте пройти. Я не уйду, пока не заберу то, что моё. Или мне полицию вызвать?

— Полицию? — Она усмехнулась. — Ой, напугала. Звони, если хочешь. Только ты здесь никто. Прописки нет. Вещей твоих нет. Иди, откуда пришла.

Из-за моей спины выступила Зинаида Михайловна.

— Гражданочка, вы бы постыдились. Женщина пришла за своим, по-человечески. А вы собачитесь. Нехорошо.

— А ты вообще кто? — Татьяна Васильевна перевела взгляд на неё. — Бабка с базара? Идите отсюда, пока я сыну не позвонила.

— Звоните, — сказала я. — Я и с ним поговорю.

Татьяна Васильевна захлопнула дверь. Мы остались в коридоре. Валентина Ивановна покачала головой.

— Змея, я же говорю, змея.

Я позвонила снова. Тишина. Тогда я достала телефон и набрала номер Андрея. Трубку взяли не сразу. Голос у него был раздражённый.

— Чего тебе?

— Андрей, я стою у двери. Мне нужно забрать свои документы. И чеки на ремонт, если они остались. Скажи матери, чтобы открыла.

— Какие чеки? Нет тут ничего. Иди отсюда.

— Андрей, мы ещё не разведены. Юридически я твоя жена. И имею право забрать свои личные вещи. Если ты не откроешь, я вызову полицию и напишу заявление о краже. У меня есть свидетели, что я тут жила пять лет и что вещи остались.

Пауза. Потом он процедил сквозь зубы:

— Жди.

Через минуту дверь открылась. Татьяна Васильевна стояла в прихожей, скрестив руки на груди. Андрей был в майке и спортивных штанах, злой, взлохмаченный. Из комнаты доносилась музыка.

— Проходи, — бросил он и ушёл в комнату.

Я вошла. Зинаида Михайловна и Валентина Ивановна за мной. Татьяна Васильевна попыталась преградить им дорогу.

— А эти куда?

— Это мои свидетели, — сказала я. — Имею право.

Мы прошли на кухню. Здесь всё было по-прежнему. Тот же стол, те же чашки. Только на столе лежала чужая косметичка и женские часы. Не мои.

— Быстро давай, — сказала Татьяна Васильевна, вставая в дверях. — Нашли тут проходной двор.

Я прошла в комнату, где мы спали с Андреем. Он сидел на кровати, уткнувшись в телефон, и делал вид, что меня не существует. Я открыла шкаф. Моей половины больше не было. Все вещи, которые я не забрала в тот вечер, исчезли.

— Где мои вещи? — спросила я.

— Не знаю, — буркнул Андрей, не поднимая головы. — Мать, наверное, выкинула.

Я вышла в коридор.

— Татьяна Васильевна, где мои вещи?

— А я почём знаю? — Она пожала плечами. — Может, сама забрала и забыла. У тебя, Леночка, память девичья короткая.

Я сжала кулаки. Валентина Ивановна тронула меня за плечо.

— Лена, не заводись. Нам главное документы найти. И чеки.

Я кивнула. Прошла в гостиную. Здесь был мой письменный стол, где я хранила бумаги. Стол был пуст. Ящики выдвинуты, внутри — ничего.

— Андрей, где мои документы? — крикнула я. — Диплом, трудовая книжка?

— Не знаю. Наверное, в твоих сумках были.

— Не были. Я проверяла.

Из комнаты вышла Татьяна Васильевна и встала в дверях, подбоченясь.

— Слушай, ты долго тут копаться будешь? Нет ничего. Уходи.

Я повернулась к ней. Внутри закипала такая злость, что я боялась сорваться.

— Татьяна Васильевна, последний раз спрашиваю: где мои документы?

— А я тебе в последний раз отвечаю: не знаю.

Валентина Ивановна вдруг шагнула вперёд и встала рядом со мной.

— А я знаю, — сказала она тихо. — Я видела.

Все уставились на неё.

— Чего ты видела, старая? — Татьяна Васильевна побледнела.

— В тот вечер, когда Лену выгнали. Я у окна сидела, видела. А наутро, — Валентина Ивановна перевела дух, — наутро я во двор вышла. И видела, как вы, Татьяна Васильевна, в мусорку ходили. С пакетом. И что-то туда бросали. А потом этот пакет достали и в другую сумку переложили. И унесли к себе в подъезд.

Я замерла. Татьяна Васильевна побелела.

— Врёшь, старая карга.

— Не вру, — спокойно сказала Валентина Ивановна. — Я очки надела и всё видела. В том пакете бумаги были. Папки. Я ещё подумала: зачем документы в мусорку?

— Где они? — Я шагнула к свекрови. — Где мои документы?

Она попятилась.

— Ничего я не брала. Не слушайте её, она старая, выжила из ума.

— Вызовем полицию, — сказала Зинаида Михайловна. — Пусть обыск делают. Раз свидетели есть.

Из комнаты вышел Андрей. Он выглядел растерянным.

— Мать, ты чего? Ты взяла?

— Ничего я не брала! — закричала Татьяна Васильевна. — Ты своей шлюхе веришь больше, чем мне?

— Тише, — сказал Андрей. — Давайте спокойно.

— Спокойно не получится, — отрезала я. — Либо вы отдаёте мои документы, либо я звоню в полицию и заявляю о краже. У меня есть свидетели, что вы, Татьяна Васильевна, выносили мои вещи. Это статья.

Наступила тишина. Татьяна Васильевна переводила взгляд с меня на сына. Потом вдруг махнула рукой и вышла в прихожую. Мы услышали, как она открывает шкаф, гремит ключами. Через минуту она вернулась с большим пакетом и бросила его на пол.

— На, подавись.

Я наклонилась, развязала пакет. Внутри были мои папки, диплом, трудовая книжка, какие-то старые письма. И большая картонная коробка, перетянутая резинкой. Я открыла её.

Чеки. Все чеки на ремонт, которые я собирала. Ламинат, двери, сантехника, краска, обои, плитка. Лежали аккуратно сложенные, по датам.

У меня перехватило дыхание. Я подняла глаза на Татьяну Васильевну.

— Зачем вы это взяли?

— А чтоб не нашли, — выплюнула она. — Чтоб не пришла потом с претензиями. Думала, выброшу, а потом пожалела. Вдруг пригодятся.

— Пригодятся, — сказала я тихо. — Ещё как пригодятся.

Я аккуратно сложила всё обратно в пакет и встала. Андрей смотрел на меня, и в глазах у него было что-то новое. Не злость. Настороженность.

— Зачем тебе эти чеки? — спросил он.

— А ты не догадываешься? — Я посмотрела ему прямо в глаза. — Ремонт делали на мои деньги. Двести восемьдесят тысяч. Если быть точной. Сейчас я пойду к юристу, и мы посчитаем, сколько эта квартира стоила до ремонта и сколько стала после. И какую долю я могу потребовать.

Он побледнел.

— Ты с ума сошла. Это моя квартира. Я её до брака купил.

— А ремонт — после брака. За общие деньги. Или ты забыл, как просил меня занять?

Татьяна Васильевна вдруг засмеялась.

— Ой, не смеши. Кто тебе что даст? Ты никто, без прописки, без всего. Иди отсюда, пока цела.

Я взяла пакет и пошла к выходу. В дверях обернулась.

— Кстати, Андрей. Ты знаешь, что ваш дом под реновацию попал? Через год здесь будет снос. И тебе дадут новую квартиру. Или деньги. И я имею право на часть. Потому что мы ещё не разведены, и потому что я вкладывала свои деньги в это жильё. Так что увидимся в суде.

Я вышла в коридор. Зинаида Михайловна и Валентина Ивановна за мной. Мы дошли до лифта, и только когда двери закрылись, я почувствовала, как дрожат ноги.

— Лена, ты молодец, — сказала Зинаида Михайловна. — Так им и надо.

— Страшно, — выдохнула я. — У них ещё и адвокаты будут.

— А у тебя документы. — Валентина Ивановна погладила меня по руке. — Я в суде всё расскажу. И про тот вечер, и про утро. Пусть знают.

Мы вышли из подъезда. На лавочке сидела какая-то женщина с коляской, смотрела на нас с любопытством. Я прошла мимо, прижимая к себе пакет с чеками, и вдруг остановилась.

Там, в тени деревьев, стояла девушка. Молодая, крашеная блондинка, на высоких каблуках, с ярким макияжем. Она курила и смотрела на подъезд.

Я сразу поняла, кто это.

Она тоже посмотрела на меня. Наши взгляды встретились. Она отвела глаза первой, отвернулась, сделала вид, что рассматривает телефон.

Я подошла к ней.

— Вы к Андрею?

Она вздрогнула, подняла голову.

— А вы кто?

— Я его жена. Пока ещё.

Она побледнела под слоем тонального крема.

— Я... мы просто знакомы.

— Знакомы, — кивнула я. — Значит, вы в курсе, что он разводится? И что у него никакого имущества, кроме ипотечной квартиры, нет? И что мать у него — та ещё?

Девушка молчала, хлопая накрашенными ресницами.

— Я не лезу в ваши дела, — сказала я устало. — Просто знайте, что он вчера снял кольцо с моего пальца и выгнал меня на улицу. В день похорон моей матери. Подумайте, нужно ли вам такое счастье.

Я развернулась и пошла прочь. Сзади послышался тихий всхлип, но я не обернулась.

Мы шли к метро молча. Зинаида Михайловна несла пакет с моими документами, Валентина Ивановна семенила рядом. На углу я остановилась.

— Валентина Ивановна, спасибо вам огромное. Вы не представляете, как вы мне помогли.

— Пустое, — отмахнулась она. — Я за правду. Ты только не сдавайся, Лена. Они сволочи, но и правда на твоей стороне.

Мы обнялись на прощание, и я с Зинаидой Михайловной поехала домой.

В коммуналке я сразу разложила чеки на столе. Двести восемьдесят три тысячи. Ровно столько я потратила на ремонт. Каждый чек был на месте. Я сфотографировала их все, отправила Игорю Семёновичу. Потом позвонила ему.

— У меня всё, — сказала я. — Чеки, переписка, свидетельские показания. И ещё я нашла документы на дачу. Можно начинать.

В трубке повисла пауза, потом юрист сказал:

— Лена, вы молодец. Завтра подаём иск. И готовьтесь, будет тяжело.

— Я готова, — ответила я.

Вечером, когда за окном стемнело, а Зинаида Михайловна ушла к себе, я сидела на диване и смотрела на мамину фотографию. Мама улыбалась с чёрно-белого снимка, молодая, красивая, счастливая.

— Я всё сделаю, мама, — сказала я тихо. — Никому не отдам.

Телефон пиликнул. Сообщение от Андрея: Лена, давай встретимся, поговорим спокойно. Я подумал, может, мы зря...

Я удалила сообщение, не дочитав. Заблокировала номер.

И пошла на кухню пить чай с Зинаидой Михайловной.

Неделя после визита в квартиру Андрея пролетела как один день. Я жила в каком-то странном ритме: утром работа, вечером встречи с юристом, ночью — бесконечное перебирание документов, фотографий, чеков. Зинаида Михайловна носила мне еду и следила, чтобы я хотя бы иногда ложилась спать.

Игорь Семёнович подготовил исковое заявление. Мы подали его в суд. Теперь оставалось ждать.

Андрей звонил каждый день. Сначала с незнакомых номеров, потом через мессенджеры. Я сбрасывала и блокировала. Тогда он начал писать эсэмэски.

«Лена, давай поговорим. Я был неправ».

«Мать перегнула палку, я её приструнил».

«Ты же знаешь, я тебя люблю. Вернись, всё забудем».

Я читала эти сообщения и не верила своим глазам. Любит? Он? Человек, который снял кольцо с моего пальца в день похорон матери, теперь писал о любви. Я не отвечала.

На пятый день после подачи иска мне позвонили из суда. Секретарь судьи сообщила дату предварительного заседания. Через две недели. Я записала и положила трубку. Руки дрожали.

В тот же вечер ко мне в коммуналку пришла нежданная гостья.

Я сидела на кухне с Зинаидой Михайловной, пила чай и смотрела в окно на тёмную улицу. Было около девяти, когда в дверь постучали.

Зинаида Михайловна пошла открывать. Я слышала, как она кого-то впустила, потом шаги по коридору, и вот в дверях кухни появилась она.

Та самая блондинка. Девушка, которую я видела тогда возле подъезда. Без яркого макияжа, в простом пальто и джинсах, она выглядела совсем молоденькой, почти девочкой.

— Здравствуйте, — сказала она тихо. — Можно войти?

Я молча кивнула. Зинаида Михайловна настороженно смотрела на неё, но подвинулась, освобождая место за столом.

Девушка села напротив меня, теребя в руках ремешок сумки.

— Меня Алина зовут, — сказала она. — Я... мы с Андреем познакомились недавно. В интернете.

Я молчала, ожидая продолжения.

— Он сказал, что разведён, что жена его бросила, забрала вещи и ушла. — Она говорила быстро, будто боялась, что её перебьют. — Я поверила. Мы встречались несколько раз. А потом...

Она замолчала, сглотнула.

— Потом я вас увидела. У подъезда. И то, что вы сказали... про похороны матери. Я не спала всю ночь. Решила проверить. Залезла в его соцсети, нашла ваши старые фотографии. Вы там вместе, счастливые. С датами. И поняла, что он врал.

Я слушала и не знала, что сказать. Зинаида Михайловна качала головой.

— И зачем ты пришла? — спросила она строго.

— Я хотела извиниться. — Алина подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы. — Я не знала. Я бы никогда... Если бы я знала, что он так поступил, я бы даже разговаривать с ним не стала. Моя мама тоже умерла, три года назад. Я знаю, что это такое.

Она полезла в сумку и достала небольшой блокнот.

— Вот. Я записывала, что он говорил. Про вас. Про то, как вы его обманули, про деньги, про квартиру. Думала, может, пригодится. Для суда. Чтобы было видно, что он за человек.

Я взяла блокнот, пролистала. Корявые записи, даты, цитаты. Андрей называл меня аферисткой, говорил, что я охотилась за его квартирой, что я всё придумала про ремонт.

— Это всё неправда, — тихо сказала я.

— Я знаю. — Алина вытерла слёзы. — Я поэтому и пришла. Если нужно, я могу в суде рассказать, что он врал про вас. Что он меня обманывал так же, как и вас.

Я смотрела на неё и чувствовала странную смесь жалости и благодарности. Ей, наверное, тоже было больно. Она тоже попалась на его крючок.

— Спасибо, — сказала я. — Но зачем тебе это? Ты же с ним встречалась.

— Была дура, — просто сказала Алина. — Думала, нормальный мужик, одинокий, работу потерял недавно, жалела его. А он... он просто искал, кого бы ещё использовать.

Я вздрогнула.

— Потерял работу?

— А вы не знали? — удивилась Алина. — Он же месяц назад уволился. Или его уволили, я не поняла. Говорил, что ищет новую, что скоро всё наладится.

Я переглянулась с Зинаидой Михайловной. Андрей потерял работу. А мне ничего не сказал. Всё это время, пока я хоронила маму, пока он выгонял меня, он уже был безработным.

— Вот оно что, — медленно сказала я. — Теперь понятно, почему он так взбесился, когда узнал, что наследства нет.

— Думал, ты его содержать будешь, — кивнула Зинаида Михайловна. — А оказалось, что не на что рассчитывать. Вот и психанул.

Алина посидела ещё немного, потом встала.

— Я пойду. Вы меня простите, если что. Я правда не знала.

— Алина, — остановила я её. — Спасибо тебе. За честность.

Она улыбнулась сквозь слёзы и ушла. А я осталась сидеть с блокнотом в руках, переваривая новость.

Андрей без работы. Андрей в отчаянии. Андрей, который ищет новую жертву в интернете. И при этом пишет мне сообщения о любви.

— Хороший мальчик, — хмыкнула Зинаида Михайловна. — Просто золото.

Я усмехнулась. Чем дальше, тем отчётливее я понимала, что пять лет прожила с чужим человеком. С тем, кого не знала совсем.

На следующий день мне позвонил Игорь Семёнович.

— Лена, есть новости. Я подал запрос в садоводческое товарищество по поводу вашей дачи. Ответ пришёл. Участок действительно числится за вашей бабушкой, но там огромные долги по взносам. Лет за десять. Почти сто тысяч.

У меня упало сердце.

— Сто тысяч? Откуда?

— Членские взносы, электроэнергия, пени. Если не платили, набежало. Но есть и хорошая новость. Председатель садоводства, женщина пожилая, помнит вашу маму. Говорит, что та приезжала иногда, платила наличными, но квитанции не брала. Поэтому в документах долг.

— То есть если я докажу, что мама платила, долга нет?

— Именно. Нужны свидетели. Председатель согласна дать показания, что ваша мама приезжала и платила. Но она уходит на пенсию через месяц, и новое правление может быть менее лояльным. Надо действовать быстро.

Я задумалась. Сто тысяч. У меня таких денег не было. Но если дача оформляется на меня, долг автоматически перейдёт ко мне. Значит, нужно либо платить, либо доказывать, что мама платила.

— Я съезжу туда, — сказала я. — Поговорю с председателем. Может, найдутся ещё какие-нибудь документы.

— Хорошо. И вот ещё что. Суд назначил дату — через две недели. Андрей уже получил повестку. Его адвокат звонил мне, предлагал мировое соглашение.

— Какое?

— Он предлагает вам пятьдесят тысяч отступных, а вы отказываетесь от претензий на квартиру и на реновацию.

Я рассмеялась. Пятьдесят тысяч. Я потратила почти триста на ремонт, не считая того, что пять лет вела хозяйство, покупала продукты, платила за коммуналку.

— Скажите ему, что я согласна на мировое, если он отдаёт мне половину стоимости квартиры с учётом реновации. Или пусть готовится к суду.

— Я так и сказал, — усмехнулся Игорь Семёнович. — Они не согласны. Значит, будем судиться.

Вечером я сидела в своей комнате и перебирала мамины вещи. Вдруг подкладка старого пальто, которое висело в шкафу, показалась мне странно толстой. Я провела рукой — внутри что-то было.

Я аккуратно распорола подкладку. Оттуда выпал плотный конверт. Внутри — деньги. Пачка пятитысячных купюр, перетянутая резинкой. И записка.

Доченька, это тебе на чёрный день. Копила потихоньку с пенсии. Здесь сто пятьдесят тысяч. Если что случится — помогут. Мама.

Я сидела на полу, сжимая в руках пачку денег, и плакала. Мама знала. Знала, что мне может понадобиться помощь. И спрятала так, чтобы никто не нашёл. Даже я.

— Сто пятьдесят тысяч, — прошептала я. — Мамочка...

Теперь у меня были деньги на долги по даче. И даже оставалось на адвоката.

На следующий день я поехала в Томилино. Одна. Зинаида Михайловна хотела составить компанию, но я отказалась — слишком далеко, слишком холодно, ей беречься надо.

В садоводстве я нашла дом председателя. Маленький, аккуратный, с резными наличниками. Дверь открыла пожилая женщина в очках.

— Вы к кому?

— Здравствуйте. Я Лена, внучка Анны Ивановны Котовой. С семнадцатого участка.

Женщина всплеснула руками.

— Господи, Леночка! А я Надежда Петровна. Проходи, проходи, я твою маму хорошо знала. И бабушку твою помню.

Мы сидели на кухне, пили чай с вареньем, и Надежда Петровна рассказывала.

— Мать твоя приезжала иногда. Редко, но приезжала. Последний раз года два назад. Я её уговаривала оформить участок по-нормальному, а она всё боялась. Говорила, вдруг отнимут, пока болею. А деньги платила регулярно. Наличными мне в руки. Я ей квитанции писала от руки, но она их не хранила, наверное.

— А вы помните, сколько она платила?

— Помню. По три тысячи в год последнее время. И за свет отдельно. Долгов у неё не было. Это в бумагах у нас бардак, новый бухгалтер всё перепутал. Я сколько ни говорила, а они своё.

Я достала блокнот и записала её показания. Надежда Петровна пообещала прийти в суд, если нужно, и всё рассказать.

— А на участок пойдёшь? — спросила она. — Я ключи дам, у меня есть запасные.

Я взяла ключи и пошла. В этот раз солнце светило ярко, снег почти растаял, и участок выглядел не таким мрачным. Дом стоял на месте, такой же покосившийся, но в свете солнца казался почти уютным.

Я обошла его кругом, заглянула в сарай. Внутри нашлись старые инструменты, ржавая лейка, ящик с гвоздями. И в углу — большой сундук, оббитый железом.

Сундук был заперт. Я подёргала крышку — не поддаётся. Тогда я вернулась в дом, взяла монтировку, которая валялась у входа, и с трудом открыла замок.

Внутри лежали старые вещи. Бабушкины платья, вышитые полотенца, фотографии в рамках. И толстая тетрадь в клеёнчатом переплёте.

Я открыла её. Это был дневник. Бабушкин дневник, с записями за много лет.

Я села прямо на землю, на траву, и начала читать. Бабушка писала о жизни, о работе, о дочке — моей маме. О том, как они с дедом строили этот дом. Как сажали яблони. Как мечтали, что здесь будут внуки.

А в конце тетради, на последних страницах, была запись, от которой у меня перехватило дыхание.

«Сегодня переписали участок на дочку. Оформили у юриста, заверили у нотариуса. Теперь это её. Пусть знает, что я о ней забочусь. А документ спрятала в тайник, в стене, за иконой. Так надёжнее».

Я вскочила и побежала в дом. Икона висела в углу, старая, почерневшая. Я сняла её. За ней в стене была небольшая ниша, прикрытая дощечкой. Я отодвинула дощечку и достала свёрток.

В нём были документы. Договор дарения, оформленный десять лет назад. По нему бабушка передала участок моей маме. С подписями, печатями, нотариально заверенный.

У меня подкосились ноги. Я села на пол, прямо на пыльные доски, и прижала документы к груди.

— Бабушка, — прошептала я. — Мамочка...

Теперь у меня было всё. Доказательство, что дача принадлежала маме. Что она была её собственностью. Значит, я наследую её по закону. Без всяких судов, без установления фактов. Просто приду к нотариусу с этими бумагами.

Я просидела в доме до вечера. Перебирала бабушкины вещи, читала дневник, плакала и улыбалась. А когда стемнело, заперла дверь и пошла на станцию.

В электричке я достала телефон. Сообщений от Андрея больше не было. Зато было сообщение от Игоря Семёновича.

«Лена, завтра в десять утра встреча с адвокатом Андрея. Они хотят обсудить мировую до суда. Приедете?»

Я набрала ответ: «Приеду. И у меня для вас кое-что есть. Новые документы».

Я смотрела в окно на огни проносящихся станций и думала о том, что жизнь странная штука. Ещё месяц назад я была женой, у которой всё есть. Потом стала нищей из коммуналки. А теперь у меня есть земля, документы и шанс на справедливость.

И никому я не отдам то, что принадлежит мне по праву.

На следующее утро я пришла в офис Игоря Семёновича за час до встречи. Мы разложили на столе новые документы, пересмотрели всё, обсудили стратегию.

— С такими бумагами, — сказал юрист, — они сломаются. Дача теперь вне всяких сомнений ваша. А ремонт мы докажем чеками. Плюс реновация. У них нет шансов.

Ровно в десять в кабинет вошли двое. Андрей и его адвокат — мужчина в дорогом костюме, с неприятным, цепким взглядом. Андрей выглядел плохо. Бледный, небритый, с красными глазами. Он избегал смотреть на меня.

— Здравствуйте, — сказал адвокат, усаживаясь. — Давайте сразу к делу. Мы предлагаем мировое соглашение. Наш клиент выплачивает вашей клиентке сто тысяч рублей в качестве компенсации за ремонт. Взамен она отказывается от всех претензий на квартиру и на возможные выплаты по реновации.

Игорь Семёнович посмотрел на меня, я кивнула.

— У нас встречное предложение, — сказал он спокойно. — Моя клиентка согласна на мировую при условии выплаты ей семисот тысяч рублей. Это половина предполагаемой компенсации за квартиру по реновации плюс стоимость ремонта с учётом инфляции.

Адвокат Андрея усмехнулся.

— Семьсот тысяч? Вы шутите. Квартира ещё не снесена, неизвестно, сколько дадут. И вообще, это добрачное имущество моего клиента.

— А ремонт, — парировал Игорь Семёнович, — сделан за счёт общих средств. Вот чеки на двести восемьдесят три тысячи. Вот переписка, где ваш клиент просит мою клиентку вложиться. Вот свидетельские показания соседей, которые подтвердят, что ремонт делали на её деньги. И вот, — он достал бабушкин договор дарения, — документ на дачу в Томилино. Которая, заметьте, является личной собственностью моей клиентки, полученной по наследству, и никакого отношения к вашему клиенту не имеет.

Адвокат взял документы, пробежал глазами. Лицо его изменилось. Он повернулся к Андрею и что-то тихо сказал. Андрей побелел.

— Откуда у тебя это? — спросил он хрипло.

— От мамы, — ответила я. — И от бабушки.

Он смотрел на меня, и в глазах у него было что-то новое. Не злость. Страх.

— Мы подумаем, — быстро сказал адвокат, вставая. — Созвонимся.

Они ушли. Игорь Семёнович довольно потёр руки.

— Ну, Лена, теперь они забегают. Семьсот тысяч — это, конечно, много, но они будут торговаться. Готовьтесь, следующее заседание будет горячим.

Я кивнула. Внутри было спокойно. Впервые за долгое время.

Я вышла из офиса и набрала номер Зинаиды Михайловны.

— Всё хорошо, — сказала я. — Скоро буду. Купите что-нибудь вкусное, отпразднуем.

— А чего празднуем? — спросила она.

— Победу, — ответила я. — Пусть пока маленькую, но победу.

Я проснулась рано. За окном было серое московское утро, но в моей комнате в коммуналке почему-то казалось светло. Я лежала на диване, смотрела в потолок и думала о том, что сегодня последний день моей старой жизни.

Ровно в десять утра предварительное заседание суда.

Зинаида Михайловна уже гремела кастрюлями на кухне. Я оделась, причесалась, надела строгую блузку и тёмную юбку — как на работу. В зеркало на меня смотрела другая женщина. Не та, что месяц назад стояла на кухне с окровавленным пальцем. Спокойная, собранная, с холодными глазами.

На кухне меня ждал завтрак. Зинаида Михайловна суетилась, пододвигала тарелки.

— Поешь как следует. Суд — дело нервное. Я с тобой пойду, посижу в коридоре, поддержу.

— Не надо, — улыбнулась я. — Вы тут за меня переживать будете. Я справлюсь.

— А Валентина Ивановна придёт? Как свидетель?

— Придёт. И Надежда Петровна из садоводства обещала приехать. И Алина.

Зинаида Михайловна покачала головой.

— Смотри, как люди за тебя встали. А этот гад... один остался, с мамочкой своей.

Я допила чай и пошла. В троллейбусе ехала и смотрела на город. Люди спешили на работу, читали новости в телефонах, пили кофе на ходу. Обычное утро обычного города. А для меня сегодня решалось всё.

У здания суда уже стояли Валентина Ивановна и Надежда Петровна. Они о чём-то разговаривали, увидели меня и замахали.

— Леночка, не бойся! — крикнула Валентина Ивановна. — Мы всё расскажем, как было.

— Я волнуюсь, — призналась Надежда Петровна. — В суде ни разу не была. Но ради твоей мамы — пойду.

Мы вошли в здание. Металлоискатель, охрана, длинные коридоры. Игорь Семёнович ждал нас у зала заседаний. Он был в строгом костюме, с папкой документов.

— Готовы? — спросил он.

— Готовы, — ответила я.

В зал мы вошли вместе. Скамьи для слушателей были почти пустые. Сели Валентина Ивановна, Надежда Петровна. Чуть позже вошла Алина, тихонько пристроилась с краю.

Андрей и его адвокат уже были здесь. Андрей сидел, уставившись в пол, и теребил в руках ключи от машины. Рядом с ним, на скамье для посетителей, устроилась Татьяна Васильевна. Она окинула меня взглядом, полным ненависти, и отвернулась.

Судья — женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и строгими очками — вошла и заняла своё место. Все встали.

— Слушается дело по иску Котовой Елены Николаевны к Андрееву Андрею Сергеевичу о разделе совместно нажитого имущества и взыскании компенсации, — объявила секретарь.

Судья посмотрела в бумаги, потом на нас.

— Стороны, вам понятны ваши права?

— Да, — ответили мы хором.

— Истец, изложите суть требований.

Игорь Семёнович встал. Говорил он спокойно, уверенно, с цифрами и фактами. О ремонте на двести восемьдесят три тысячи. О том, что эти деньги были потрачены из общих накоплений, а фактически — из личных средств истицы. О переписке, где ответчик просит занять деньги. О свидетельских показаниях. О том, что дом включён в программу реновации, и стоимость квартиры существенно выросла благодаря вложениям.

Потом он заговорил о даче. О бабушкином дневнике, о договоре дарения, о показаниях председателя садоводства.

Адвокат Андрея слушал, кривился, делал пометки. Андрей сидел, не поднимая головы. Татьяна Васильевна то и дело порывалась вскочить, но адвокат шикал на неё.

— Ответчик, ваше слово, — сказала судья.

Адвокат встал и начал говорить. Он утверждал, что ремонт делали на общие деньги, которые Андрей зарабатывал больше. Что чеки могли быть куплены где угодно. Что истица специально не работала, сидела на шее у мужа. Что дача вообще ничья, потому что не оформлена.

— У нас есть доказательства обратного, — парировал Игорь Семёнович. — Мы заявляем свидетелей.

Судья кивнула.

— Пригласите первого свидетеля.

Первой вызвали Валентину Ивановну. Она вышла к трибуне, поправила платок и начала рассказывать. Говорила она просто, по-стариковски, но каждое слово било в цель.

— Я всё видела. Как он кольцо с неё срывал, как она с пакетами шла, плакала. А наутро его мать документы из мусорки вытаскивала и прятала. Я своими глазами видела.

Татьяна Васильевна вскочила.

— Врёт она! Старая, выжила из ума!

— Тишина в зале! — прикрикнула судья. — Свидетельница, продолжайте.

Валентина Ивановна продолжила. Рассказала про ремонт, про то, как Лена сама материалы закупала, как с рабочими ругалась, если что не так делали.

Потом вызвали Надежду Петровну. Она принесла с собой старую амбарную книгу, где рукой записаны платежи от мамы Лены.

— Вот, смотрите. Каждый год платила. Я ей квитанции выписывала, но она не хранила. А я хранила. Долгов нет.

Судья рассматривала книгу, кивала.

Потом вызвали Алину. Она вышла бледная, но держалась ровно.

— Я встречалась с Андреем, — начала она. — Он говорил, что разведён, что жена его бросила. А когда я узнала правду, поняла, что он врал. И про деньги врал. Говорил, что она у него всё забрала, а на самом деле сам выгнал.

Адвокат Андрея вскочил.

— Это что за свидетель? Какое отношение она имеет к делу?

— Она имеет отношение к характеристике личности ответчика, — спокойно ответил Игорь Семёнович. — Мы просим приобщить к делу записи, где ответчик оговаривает истицу, распространяет ложные сведения.

Судья взяла блокнот, пролистала.

— Приобщается.

Андрей сидел белый как мел. Татьяна Васильевна заёрзала, но молчала.

После свидетелей начались прения. Адвокат Андрея говорил долго, но как-то неубедительно. Он повторял одно и то же: квартира добрачная, денег у Лены не было, всё зря.

Игорь Семёнович говорил коротко и жёстко.

— Уважаемый суд. У истицы есть все доказательства её вложений. Чеки, переписка, свидетели. Более того, найдены документы, подтверждающие, что дача, которую ответчик пытался оспорить, принадлежала матери истицы на законных основаниях. Просим признать за истицей право собственности на дачный участок в порядке наследования. Просим взыскать с ответчика компенсацию за произведённый ремонт и увеличение стоимости квартиры в размере семисот тысяч рублей.

Судья удалилась в совещательную комнату. Мы вышли в коридор.

Андрей подошёл ко мне. Татьяна Васильевна пыталась его удержать, но он вырвался.

— Лена, — сказал он тихо. — Давай договоримся. Я отдам тебе дачу, она мне не нужна. И сто тысяч сверху. Только забери иск.

Я посмотрела на него. На его затравленные глаза, на дрожащие губы.

— Андрей, ты выгнал меня в день похорон матери. Ты снял кольцо с моего пальца. Ты оболгал меня перед всеми знакомыми. Твоя мать спрятала мои документы. И ты предлагаешь мне договориться?

— Я был дурак, — быстро заговорил он. — Мать надавила, я не подумал. Ты же знаешь, я тебя любил.

— Ты любил не меня, — сказала я спокойно. — Ты любил квартиру, деньги, наследство. А когда его не оказалось, я стала тебе не нужна.

Я развернулась и отошла к своим. Татьяна Васильевна подлетела к сыну, зашептала что-то злое. Он отмахнулся от неё.

Ждали мы минут сорок. Потом нас пригласили в зал.

Судья вошла, все встали.

— Оглашается решение.

Она читала долго. Я слушала и не верила своим ушам.

Суд постановил:

Признать за Котовой Еленой Николаевной право собственности на дачный участок в садоводческом товариществе Берёзка в порядке наследования.

Взыскать с Андреева Андрея Сергеевича в пользу Котовой Елены Николаевны компенсацию за произведённые неотделимые улучшения в квартире в размере четырёхсот пятидесяти тысяч рублей.

Учитывая, что дом включён в программу реновации, истец имеет право на долю в равноценном жилье или денежной компенсации при сносе дома, пропорционально её вкладу. Вопрос о конкретном размере доли будет решён после оценки нового жилья.

Я слушала и боялась дышать. Четыреста пятьдесят тысяч. Плюс дача. Плюс доля в реновации.

Адвокат Андрея вскочил.

— Мы будем обжаловать!

— Ваше право, — судья посмотрела на него поверх очков. — Решение может быть обжаловано в течение месяца.

Андрей сидел, схватившись за голову. Татьяна Васильевна вдруг громко, на весь зал, запричитала:

— Ограбили! Разорили! Квартиру отбирают!

Её вывели. А я стояла и смотрела на судью, на свои документы, на свидетелей, которые улыбались мне.

— Спасибо, — прошептала я. — Спасибо большое.

Мы вышли из здания суда под мелкий дождь. Валентина Ивановна обнимала меня, Надежда Петровна вытирала слёзы, Алина улыбалась.

— Победа, Лена! — кричала Зинаида Михайловна, которая всё-таки приехала и ждала нас у входа. — Я же знала! Я же чувствовала!

— Ещё не конец, — сказал Игорь Семёнович. — Они будут подавать апелляцию. Но шансов у них мало. Поздравляю.

Я обняла его. Потом обняла всех. И стояла под дождём, чувствуя, как он смывает с меня весь этот ужас последних месяцев.

Прошло полгода.

Я сидела на веранде своего дома. Своего. Дача теперь была моей официально. Апелляцию Андрей подал, но проиграл. Суд оставил решение в силе.

Дом я отремонтировала. На те деньги, что получила от Андрея. Вставила окна, перекрыла крышу, покрасила стены. Внутри теперь было тепло и уютно. Старая бабушкина мебель стояла на своих местах, и я часто перебирала вещи, найденные в сундуке, читала дневник.

Квартиру Андрея снесли месяц назад. Ему дали новую, в другом районе, но меньшей площади. Суд обязал его выплатить мне компенсацию за мою долю — ещё триста тысяч. Он продал машину, чтобы расплатиться. Татьяна Васильевна, как мне рассказывали, слегла с давлением. Алина звонила, говорила, что Андрей пытался к ней вернуться, но она его послала.

Я не злорадствовала. Мне было всё равно.

В этот вечер Зинаида Михайловна приехала ко мне на дачу. Мы сидели на веранде, пили чай с её пирожками и смотрели на закат.

— Красота-то какая, — вздыхала она. — А ты молодец, Лена. Отвоевала.

— Не я, — сказала я. — Мы. Вы, Валентина Ивановна, Надежда Петровна, Алина, Игорь Семёнович. Все.

— Ладно, не скромничай. — Зинаида Михайловна откусила пирожок. — А что дальше? В городе будешь жить или здесь?

— Здесь, — ответила я. — Работа у меня теперь удалённая. Бухгалтерия. Буду здесь жить. Комнату в коммуналке сдам, может, студентам. Доход будет.

— Правильно. — Она кивнула. — А про личную жизнь не думаешь?

Я улыбнулась.

— Думаю. Но не тороплюсь.

В кармане зазвонил телефон. Я посмотрела на экран — незнакомый номер. Ответила.

— Лена? — Голос был мужской, приятный. — Это Сергей, мастер, помните? Мы с вами ремонт делали года два назад. Я от Валентины Ивановны узнал ваш номер. Она сказала, что вы теперь на даче живёте. Может, встретимся? Кофе попьём?

Я замерла. Сергей. Тот самый рабочий, друг Андрея. Который тогда отказался свидетельствовать против него.

— Сергей, — сказала я осторожно. — Вы же друг Андрея.

— Был, — быстро ответил он. — Пока не узнал, как он с вами поступил. Я тогда не пошёл в суд, потому что не хотел ввязываться. А теперь жалею. Простите, если что.

Я молчала, глядя на закат.

— Лена, вы не думайте, я ничего не прошу. Просто хотел увидеться, поговорить. Если не хотите — я пойму.

Зинаида Михайловна смотрела на меня с любопытством.

— Лен, кто там?

Я прикрыла трубку рукой.

— Сергей. Мастер.

— О, — многозначительно сказала Зинаида Михайловна. — Ну, зови в гости. Посмотрим, что за птица.

Я улыбнулась и снова поднесла трубку к уху.

— Сергей, приезжайте завтра. Я пирожков напеку. Посидим, поговорим.

— Правда? — обрадовался он. — Спасибо! Во сколько?

— К трём. Я записала адрес.

Мы попрощались. Я отложила телефон и посмотрела на Зинаиду Михайловну.

— Ну что, баба Лена, будете свахой?

— А то! — засмеялась она. — Я в этих делах понимаю. Завтра напеку своих, а ты своих. Посмотрим, кто кого перекормит.

Мы смеялись, и этот смех разносился по всему участку, над яблонями, над отремонтированным домом, над землёй, которая теперь была моей по праву.

Вечером, когда Зинаида Михайловна уехала в город, я сидела одна на веранде. В руках у меня было обручальное кольцо. То самое, которое Андрей снял с моего пальца и швырнул на стол. Я нашла его в своих вещах — случайно, в кармане куртки. Наверное, оно закатилось туда в тот вечер, когда я собирала пакеты.

Я смотрела на него. Тоненькое, золотое, с царапиной. Пять лет жизни. Пять лет, которые кончились в один вечер.

Я встала, подошла к мусорному ведру, стоящему в углу веранды. Разжала пальцы.

Кольцо упало. Звякнуло о пустую консервную банку и затихло.

Я вернулась к столу, налила себе чай. В окно светила луна, в доме было тепло и тихо.

Завтра новый день. Завтра приедет Сергей, и мы будем пить чай и разговаривать. А послезавтра я пойду в садоводство, узнаю насчёт рассады. Потом позвоню Валентине Ивановне, приглашу в гости.

Жизнь продолжалась.

Я достала мамину фотографию, поставила её на стол.

— Спасибо, мама, — сказала я тихо. — За всё спасибо.

Она улыбалась мне с чёрно-белого снимка. Молодая, красивая, счастливая.

Такая же, как я теперь.