Глава 2. Мама на кухне
Цифры «1998» на календаре не исчезали. Они не плыли, как бывает во сне, и не менялись на другую дату. Тигр на глянцевой бумаге скалился так же, как и двадцать шесть лет назад.
Алексей медленно опустил взгляд на свои руки.
Вчера — то есть, в его реальности, еще пять минут назад — это были руки сорокалетнего работяги: с грубой, обветренной кожей, въевшейся грязью под ногтями, которую не брало ни одно мыло, и шрамом от болгарки на большом пальце.
Сейчас перед ним были руки пианиста или вора-карманника. Тонкие, с длинными пальцами, кожа на которых была гладкой и чуть смуглой после первых майских солнечных дней. На левой кисти — дешевые электронные часы «Montana» на металлическом браслете, который вечно цеплял волоски.
Он сжал кулак. Суставы сработали мягко, беззвучно, без привычного сухого щелчка.
«Проверка связи», — подумал он и осторожно спустил ноги с кровати на колючий шерстяной ковер.
Он ждал боли. Его тело помнило каждое утро 2024 года: прострел в пояснице, ноющая тупая боль в разбитом колене, тяжесть в затылке от дешевого алкоголя и хронического недосыпа.
Он встал.
Ничего.
Абсолютная, звенящая тишина в теле. Мышцы были легкими, наполненными какой-то забытой, пьянящей энергией. Казалось, если он сейчас подпрыгнет, то пробьет головой потолок. Кровь бежала по венам быстро и легко, не встречая холестериновых бляшек.
Алексей подошел к окну. Старая деревянная рама, проклеенная на зиму бумажными лентами, которые так и не сняли (вечная лень!). Он коснулся стекла лбом. Оно было прохладным.
За окном шумел двор. Но это был не тот шум, к которому он привык. Не было истеричного воя сигнализаций, не было гула тысяч машин с проспекта.
Слышался стук мяча о землю. Детские крики: «Я в домике!». Шелест молодых листьев тополя, который в 2024-м спилят, чтобы сделать парковку.
— Это не кома, — прошептал он. Голос сорвался, дав петуха. Связки еще не огрубели от табака. — В коме не бывает так... подробно.
Он обернулся. Комната дышала жизнью, которой давно не существовало. На спинке стула висел пиджак с эмблемой школы на рукаве — уродливый, серый, синтетический. На полу валялся рюкзак, из которого торчал учебник геометрии Атанасяна. В углу мерцал красным огоньком телевизор «Akai», гордость отца, купленный с огромной переплатой в 95-м.
Желудок скрутило спазмом.
Голод.
Это был не тот тошнотворный голод алкоголика, когда организм требует только глюкозы и спирта. Это был зверский, всепоглощающий голод растущего организма, который готов переварить гвозди.
Алексей вышел в коридор. Паркет скрипнул под пяткой — именно в том месте, у двери в туалет. Этот звук был роднее, чем голос любого человека из его будущей жизни.
В прихожей висело зеркало в коричневой пластиковой оправе. Алексей замер перед ним, боясь поднять глаза.
«Ну давай, Леха. Познакомься с собой».
Из зеркала на него смотрел подросток. Уши торчат чуть сильнее, чем хотелось бы. На лбу, прямо по центру — назревающая катастрофа в виде красного прыща. Волосы (густые! свои! без залысин!) торчат вихрами в разные стороны. А в глазах — дикая смесь паники и восторга утопленника, который вынырнул и глотнул воздуха.
С кухни донеслось шкворчание масла и звон вилки о тарелку.
— Леш, ну ты идешь? — снова раздался мамин голос. Теперь он звучал не так, как во сне, а обыденно, с легкой ноткой раздражения. — Чай остынет, будешь потом холодный хлебать!
Алексей сглотнул вязкую слюну. Сердце забилось где-то в горле.
Он шагнул в кухню.
Это помещение он видел в кошмарах сотни раз. Видел его пустым, грязным, с ободранными обоями.
Сейчас кухня сияла. Солнце било сквозь тюль, заливая светом желтую клеенку в клетку. На подоконнике в трехлитровой банке плавал чайный гриб — бурая медуза, которую он в детстве ненавидел, а сейчас был готов расцеловать. Радиоточка на стене бормотала что-то про курс доллара (6 рублей 15 копеек) и погоду.
Мама стояла у плиты.
Алексей вцепился в дверной косяк так, что побелели пальцы.
В первой главе она лишь заглянула в дверь. Теперь он видел её целиком. Живую.
На ней был старый халат в цветочек, застиранный, но чистый. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбилась прядь. Она что-то напевала под нос — кажется, Пугачеву.
Она обернулась, вытирая руки вафельным полотенцем. Улыбнулась — просто так, потому что увидела сына.
— Ну наконец-то, барин проснулся. Садись. Отец убежал уже, ему к первой смене. А тебе к третьему уроку, забыл? Анна Петровна вчера звонила, сказала, что первых двух не будет.
Алексей смотрел на неё и не мог сделать вдох.
В 2024 году он забыл её лицо. Фотографии выцвели, а память стерла мелкие детали. Он забыл эту родинку над губой. Забыл, как щурятся её глаза, когда она улыбается. Забыл, что у неё были теплые, живые руки, а не холодный камень памятника.
— Мам...
Слово вырвалось с хрипом, словно он выплюнул кусок стекла.
Мама нахмурилась, вглядываясь в его лицо. Улыбка медленно сползла.
— Леш, ты чего такой зеленый? Живот болит? Я же говорила, не покупай ты эту дрянь в ларьке, эти «Yupi» твои...
Алексей не дал ей договорить. Он сделал два шага и, споткнувшись о ножку табуретки, буквально рухнул на неё. Обхватил руками, уткнувшись лицом куда-то в шею, в воротник халата.
— Ты чего? — она испуганно ойкнула, замерла с поднятыми руками, а потом осторожно прижала его к себе. — Сынок? Лешка? Кто-то обидел? Пацаны со двора?
Алексей тряс головой, не в силах разжать зубы. Если он сейчас откроет рот, то закричит. Закричит от боли, от счастья, от невозможности происходящего.
Он вдыхал её запах. Запах сдобы, дешевого крема для рук «Балет» и чего-то неуловимо родного. Запах дома.
— Нет... — выдавил он наконец, глотая слезы, которые предательски потекли по щекам. — Просто... сон плохой. Что ты умерла. И я остался один.
Татьяна Ивановна выдохнула и тихонько рассмеялась, поглаживая его по колючему затылку.
— Тьфу на тебя, дурачок. Типун тебе на язык. Жить я буду долго, я еще твоих детей нянчить буду, так что не надейся от меня избавиться. Всё, отпускай, задушишь мать. Садись ешь, оладьи остынут — резина резиной будут.
Она мягко отстранила его. Алексей вытер лицо рукавом, чувствуя себя полным идиотом, но счастливым идиотом.
Он сел за стол. Перед ним стояла гора оладий. Золотистых, пышных, с хрустящей корочкой по краям. Рядом — открытая консервная банка сгущенки. Настоящей. С синей этикеткой, густой, кремовой, а не той белой жижи на пальмовом масле, которую продавали в «Смешных ценах» в 2024-м.
Он взял вилку. Рука дрожала. Отрезал кусок, щедро зачерпнул сгущенки.
Вкус ударил по рецепторам как взрыв. Сладкое, жирное, настоящее. Вкус детства. Вкус времени, когда продукты делали из продуктов.
Он ел, и с каждым куском чувствовал, как внутри заполняется черная дыра, которая разъедала его душу последние годы.
— Чай налить? — спросила мама, садясь напротив и подпирая щеку рукой.
— Да. С сахаром.
— Знаю, что с сахаром, сладкоежка. Зубы только потом лечить замучаемся.
Пока он жевал, стараясь растянуть удовольствие, взгляд упал на стену. Там висел отрывной календарь «Численность и факты». Листок с датой за 14 мая был неаккуратно оторван, оставив бахрому.
На текущем листе значилось:
15 мая 1998 года.
Пятница.
Алексей замер. Вилка зависла в воздухе.
15 мая.
В голове, очищенной от алкогольного тумана, щелкнул переключатель. Эйфория от встречи с мамой отступила, уступая место холодному, липкому осознанию.
Он помнил этот год. О, как хорошо он его помнил.
Сейчас, в мае 98-го, их семья считалась «крепким средним классом» провинциального разлива. Отец работал мастером цеха, получал зарплату вовремя. Мама подрабатывала бухгалтером на дому. У них были накопления — те самые три с половиной тысячи долларов, которые лежали в жестяной коробке из-под индийского чая, спрятанной в серванте за парадным сервизом.
Они копили на расширение жилплощади. Или на подержанную иномарку.
15 мая.
До 17 августа — «черного понедельника» — оставалось ровно три месяца и два дня.
В тот день правительство Кириенко объявит технический дефолт. Рубль рухнет в пропасть. Доллар взлетит с шести рублей до двадцати с лишним.
Банк «СБС-Агро», где отец (поддавшись уговорам соседа) планировал открыть валютный вклад «через недельку», лопнет. Завод встанет.
Отец сопьется за полгода, не выдержав потери статуса кормильца. Мама будет тянуть семью на себе, экономя на еде и лекарствах, и пропустит первые симптомы болезни.
Алексей посмотрел на маму. Она спокойно пила чай, глядя в окно на зеленеющую сирень. Она строила планы на лето. Она думала, что самое страшное в жизни — это тройка сына по химии.
Она не знала, что на них несется товарный поезд без тормозов.
Никто не знал. Страна жила, слушала «Тополиный пух», смотрела «Улицы разбитых фонарей» и верила, что лихие 90-е закончились, что впереди стабильность.
«Но я знаю», — мысль была острой и холодной, как скальпель.
В 2024 году он был никем. Банкротом, курьером с больной спиной, человеком, проигравшим жизнь.
Здесь он — школьник без паспорта. Никто не воспримет его всерьез.
Но у него было оружие, страшнее ядерной бомбы.
Память.
Он знал курс доллара по дням. Он знал, кто выиграет Чемпионат мира во Франции этим летом (Зидан, два гола головой в финале). Он знал, какие ларьки сожгут в их районе, а какие станут торговыми сетями.
Алексей медленно доел оладью. Взгляд его изменился. Из глаз исчез испуганный мальчишка, там появился жесткий, битый жизнью мужик, которому судьба швырнула под ноги второй шанс. И этот шанс он выгрызет зубами, если придется.
— Мам, — тихо позвал он, отодвигая пустую тарелку.
— Что, добавки? — она потянулась к сковороде.
— Нет. Спасибо, было очень вкусно. — Он поднял на неё тяжелый, немигающий взгляд, от которого Татьяна Ивановна на секунду растерялась. — Мам, скажи, а «заначка»... ну, доллары, они все еще дома лежат?
Мама удивленно вскинула брови.
— Леша, ты чего? В серванте, где обычно. А тебе зачем? Опять на приставку просить будешь? Даже не думай, это на квартиру. Неприкосновенный запас.
Алексей покачал головой.
— Нет, мам. Не на приставку. Вечером, когда папа придет со смены, нам нужно серьезно поговорить.
— О чем это? — в её голосе промелькнула настоящая тревога. Она никогда не слышала у сына таких интонаций.
— О том, как нам не сдохнуть в августе, — прошептал Алексей одними губами, глядя на календарь, где дата 15 мая словно тикала обратным отсчетом.
— Что? — переспросила она.
— Ничего. О нашем будущем, мам. Время пошло. Я в школу.
Он встал из-за стола, чувствуя, как внутри сжимается пружина действия. У него было три месяца, чтобы превратить 3500 долларов в спасательный круг. И он точно знал, с чего начнет.