Сергей Довлатов – явление в отечественной словесности уникальное, в первую очередь, своим ровным, непрерывным восхождением.
Его творчество лишено резких взлетов и сокрушительных падений, что нехарактерно для русской литературы. Удивительное дело: будучи одним из самых любимых и популярных в России прозаиков, который с редкой откровенностью описал собственную жизнь, он остается загадкой.
До сих пор неясно, насколько автобиографический персонаж Сергей Довлатов совпадает с реальным человеком. Литературоведы и читатели продолжают спорить, в какую нишу его поместить, на какую полку поставить его книги, но именно эта неопределенность и делает его феномен таким притягательным.
Ленинград. Становление
Сергей Донатович Довлатов родился в эвакуации, в Уфе, 3 сентября 1941 года, но вся его юность и становление неразрывно связаны с Ленинградом.
Он рос в творческой семье: отец, Донат Мечик, был театральным режиссером, а мать, Нора Довлатова, – актрисой, а позже литературным корректором. Эта атмосфера, пропитанная любовью к слову, несомненно, повлияла на его будущий путь.
После школы Довлатов поступил на филологический факультет Ленинградского государственного университета, на отделение финского языка. Университетские годы стали временем формирования не только его литературного вкуса, но и круга общения, который во многом определил его судьбу.
Именно там он сблизился с будущими знаменитыми литераторами, в том числе с Иосифом Бродским.
Их дружба, начавшаяся в юности, была сложной, порой противоречивой, но всегда значимой для обоих. Они были частью яркого, но непризнанного официально ленинградского андеграунда, мира молодых поэтов и писателей, искавших свой путь в искусстве в стороне от советского официоза.
В это же время он знакомится со своей первой женой, Асей Пекуровской. Их брак, как она позже вспоминала, напоминал непрекращающийся филологический семинар.
«Мы осаждали тогда одну и ту же коротко стриженную, миловидную крепость», – писала она, превращая историю их любви в изящную словесную конструкцию.
Этот союз был недолгим, но оставил глубокий след в жизни Довлатова, став материалом для многих его будущих произведений.
Из университета Довлатова отчислили за неуспеваемость. За этим последовала служба в армии, во внутренних войсках, где он служил охранником в исправительных лагерях в Республике Коми.
Этот опыт, тяжелый и травмирующий, стал для него шокирующим погружением в другую реальность и, как это часто бывает с писателями, превратился в бесценный материал. Именно оттуда произрастают сюжеты его повести «Зона».
Вернувшись в Ленинград, Довлатов окончательно решает стать писателем.
Он работает журналистом в заводской газете, пишет рассказы, которые, однако, не принимают в толстые литературные журналы.
Его стиль, основанный на живой разговорной речи, ироничный и точный, не вписывался в каноны социалистического реализма. В Ленинграде он чувствовал себя в тупике. Его прозу не печатали, а зарабатывать на жизнь литературным трудом казалось невозможным.
Таллин. Надежда на «Ремесло»
В поисках творческой свободы и возможности опубликоваться Довлатов, как и многие другие непризнанные ленинградские авторы, обратил свой взор на Прибалтику, где идеологический контроль был несколько слабее.
В 1972 году он переезжает в Таллин. Этот шаг был продиктован отчаянным стремлением стать писателем — не для узкого круга друзей, а для широкого читателя, увидеть свои тексты напечатанными в настоящей книге.
В Эстонии он устраивается корреспондентом в газету «Советская Эстония».
Работа в газете давала средства к существованию и, что важнее, погружала его в гущу жизни, поставляя бесконечные сюжеты и колоритных персонажей, которые позже населят страницы его «Компромисса».
В Таллине у Довлатова наконец появляется реальный шанс издать книгу.
Его сборник рассказов «Пять углов» был принят в издательстве «Ээсти Раамат». Книга была уже набрана, но по указанию местного КГБ весь тираж был уничтожен.
Этот удар стал для Довлатова последней каплей. Надежда на то, что он сможет состояться как писатель в Советском Союзе, окончательно рухнула.
Осознав, что на родине ему никогда не позволят печататься, он принимает тяжелое решение об эмиграции.
За год до отъезда, в 1977 году, в мичиганском издательстве «Ардис», у легендарных Карла и Эллендеи Проффер, выходит его «Невидимая книга». Название оказалось пророческим — пора было делать видимые шаги.
Нью-Йорк. «Новый американец»
В 1978 году Довлатов с семьей эмигрирует и поселяется в Нью-Йорке. Для многих эмиграция становилась концом творческой биографии, но для Довлатова она стала началом. В Америке произошло то, чего он так долго ждал, – состоялось явление писателя Сергея Довлатова.
Вместе с друзьями-единомышленниками, среди которых были Петр Вайль и Александр Генис, он создает еженедельную газету «Новый американец». Это было смелое и во многом игровое предприятие.
Третья волна эмиграции, только обосновывавшаяся в Штатах, нуждалась в собственном голосе, свободном от идеологических догм предыдущих поколений эмигрантов.
«Новый американец» стал таким голосом — либеральным, ироничным, говорящим с читателем на живом, современном русском языке.
Довлатов был в газете главным редактором и, по воспоминаниям Петра Вайля, отдавался работе «вдохновенно и старательно».
Он, благоговевший перед словом, лично вычитывал полосы, правил тексты, придумывал заголовки. Редакция стала центром притяжения для всей русской литературной эмиграции.
«Разрушалось единство не только мысли, но и стиля», – вспоминал Вайль.
Довлатов мог посвятить свою «Колонку редактора» тараканам или вместо текста напечатать изображение водоразборной колонки, что вызывало гнев у блюстителей старой эмигрантской идеологии.
Параллельно с работой в газете Довлатов много писал. В Америке его талант наконец получает признание.
Одна за другой выходят его книги: «Соло на ундервуде», «Компромисс», «Зона», «Заповедник». Вершиной его успеха стала публикация рассказов в престижнейшем журнале «The New Yorker».
Довлатов был всего лишь третьим русским писателем после Набокова и Бродского, удостоившимся такой чести.
Его проза, построенная на точности детали и музыкальности фразы, оказалась универсальной и понятной без перевода культурных кодов.
Он обладал редким даром — рассказывать о трагичном легко, не впадая в пошлость или сарказм. Бродский говорил, что Довлатов — единственный современный русский прозаик, которого он дочитывает до конца.
Сам Довлатов, большой поклонник джаза, мечтал о таком же немедленном воздействии на слушателя, как у джазового музыканта: «Представляешь, ты делаешь шаг вперед, поднимаешь трубу – и с первым звуком все обмирают!»
Этого эффекта он и добивался — как непревзойденный устный рассказчик и как писатель.
Феномен Довлатова заключается в том, что его взяли в «мировоззренческий образец», его фразы разобрали на цитаты. И произошло это не потому, что он учил жизни.
Напротив, он был, возможно, самым недидактичным русским писателем.
Дело, как кажется, в самой русской читательской традиции, которая, истосковавшись по искренности и простоте, «освоила и присвоила Довлатова, домыслив за него то, чего этой традиции не хватило в довлатовских буквах и словах. А домыслив, преданно и искренне полюбила: как свое».