Киевская Русь представляла собой семейное предприятие Рюриковичей, поэтому все князья доводились друг другу родней, а все их междоусобицы представляли собой сведение семейных счетов, порой ожесточенных и непредсказуемых, точно так же, как в наши дни годами судятся братья-сёстры за право владеть папиной «дачей» в СНТ «Энергетик».
Причем если поначалу братоубийственные войны преследовали цель объединения земель в руках великого князя киевского, то есть продолжения строительства заложенной Рюриком раннефеодальной державы, которая просуществовала совсем недолго, поскольку после Ярослава Мудрого, весьма немудро поделившего земли между сыновьями, то теперь процесс пошел в обратном направлении.
И получается, что политическая власть князя-отца над сыновьями-владельцами волостей была продолжением власти родовой, семейной, а потому отношения детей-княжичей к отцу-князю определялись семейным правом, в силу которого дети состояли в подчинении воле родителей: «посадил» князь Владимир сына своего Ярослава в Ростов, а потом по неким своим соображениям отправил его княжить в Новгород, и сын послушно переехал.
Это подчинение выражалось в том, что при жизни отца сыновья никогда не были самостоятельными владетельными князьями. Если им и была дана в управление самостоятельная волость, они управляли ею в качестве представителей (посадников) князя-отца. Примеры раздела в X в. мы уже знаем: в 970 году Святослав рассадил своих сыновей по столам: Ярополку дал Киев, Олегу — Древлянскую землю, Владимира отправил в Новгород.
Вот здесь и сложилась система наследования, которая полностью отличалась от европейского майората, когда наследник (старший сын) получал титул, родовой зáмок, земли и власть над ними, а остальные сыновья получали какие-то деньги (если старший брат так решал), но чаще герб на щит и меч, который можно было предложить соседнему сеньору, чтобы прокормиться.
На Руси это ощущение единой семьи сохранялось очень долго и вело к запутанному наследованию: после смерти отца отношения между братьями регулировал родовой принцип старейшинства, который заключался в том, что старшего брата, вступавшего на «отний стол», остальные братья должны были чтить «в отца место», то есть как родителя.
Возникло печально известное «лествичное право», которое долго поддерживало столкновения «дяди и племянников», наследников Великого Киевского княжения: если у умершего великого князя были как сыновья, так и братья, то в силу вступало семейное предпочтительное право дяди перед племянником!
Киевский великий стол должен был отойти следующему по старшинству родственнику покойного великого князя, а не его старшему сыну.
А дальше Рюриковичей становилось слишком много; во времена, описанные в «Слове о полку Игореве», их насчитывалось до полусотни, а ведь каждому нужно было собственное княжество, пусть даже самое захудалое. Все они происходили от Владимира Красное Солнышко и делились на линии, каждая из которых называлась по имени родоначальника – Ольговичи, Мономаховичи и так далее. В результате через несколько десятилетий после Ярославовой смерти на Руси появились даже князья «без стола», обладавшие княжеским статусом, но без княжеского удела.
Ну, как тут не воевать?
Причём эти войны не имели разрушительного характера: князь призывал дружину, осаждал противника, демонстрировал решительные действия, его соперник прикидывал состояние своих финансов, количество дружинников, соотносил с ресурсами конкурента – и уступал – или вступал в столкновение. Часто такие конфликты заканчивались только демонстрацией силы. Так, например, Владимир Мономах в 1094 г. после смерти отца «сел на стол» в Чернигове, но Олег Святославич привёл к городу дружину и союзных половцев, и после нескольких дней осады Владимир уступил город, вывел дружину, увёз казну и семью, и Олег не перехватывал противника, не рубил отступающих и не громил город – власть мирно сменилась, черниговцы теперь платили налоги Олегу и не собирались устраивать партизанскую войну, ведь война – это дело князей, зачем нам вступать в чужой конфликт?!
Раздробление Руси на десятки враждующих между собой независимых княжеств нельзя рассматривать исключительно как трагедию страны. Да, это был такой период в истории, когда возникли независимые княжества, причём переживавшие бурное экономическое и социальное развитие. С нашей точки зрения, нужно объединяться, ведь впереди страшное нашествие, да если бы князья вышли всей силой, да под единым руководством, да как навалились... но это мы знаем, а княжества жили вполне достойно, развивая экономику, ремёсла и культуру.
Возникают местные художественные иконописные, архитектурные школы, нашедшие выражение в созданных в различных княжествах храмах.
Появляется новгородская архитектурная школа, для которой характерны небольшие церкви с одним куполом и почти полным отсутствие декора на фасаде.
Другая архитектурная школа, Владимиро-суздальская, сформировалась к середине XII века. Историк архитектуры Н. Воронин писал: «Владимирская архитектура разительно противоположна новгородской своей четкостью, утонченностью и известным аристократизмом, богатством и сложностью идейно осмысленного резного декора, играющего важнейшую роль в раскрытии смысла архитектурного образа».
Архитектор отмечал, что во всех этих зданиях заметны черты романской архитектуры: узкие окна, богато украшенные резьбой, арками и и скульптурными порталами – главными входами в храм, и в то же время храмы и дворцы этого направления напоминали крепости своей массивностью и толстыми стенами, этим они отличались от построек другого популярного средневекового стиля – готики.
Юго-западное Галицко-Волынское княжество формирует особую архитектурную школу, представленную церковью Святого Пантелеймона — храм конца XII века романского стиля, старейший из храмов Галицко-Волынского княжества.
Экономические интересы города и области, над которой этот город господствовал, были для населения куда важнее интересов некой теоретической «единой Руси» в целом – объединение не имело под собой реальных экономических предпосылок. Кроме того, не существовало и психологических причин думать про объединение – население русских земель не ощущало себя единым народом и долго еще не будет ощущать: были киевляне, рязанцы, владимирцы, новгородцы – большинство историков сходятся в том, что русское национальное самосознание родилось в горниле Куликовской битвы, а Л.Н. Гумилёв прямо заявил: «На Куликово поле пришли москвичи, владимирцы и так далее, в том числе и литовцы, а вернулись с Куликово поля русские».
Осознание Руси как общности было тогда уделом единичных мыслителей – поэтов, вроде автора «Слова о полку Игореве», и духовных пастырей, ощущавших трагичность междоусобных раздоров. Однако шло это осознание не от стремления к некоему идеалу, даже не от тоски по Золотому веку времен Владимира Крестителя и Великой Руси, а от ощущения постоянной опасности половецких набегов.
С течением времени генеалогическое древо Рюриковичей настолько разрослось, что отдельные княжеские семьи считали возможным даже вступать между собой в браки, т.е. уже не считали себя родственниками вовсе.
Численный рост правящей династии привел к появлению в политической жизни Руси конца XI – XII вв. явлений нового порядка. Одним из них стало выделение из единого прежде владетельного рода самостоятельных генеалогических линий, которые постепенно оседали в различных землях, превращая их в свои наследственные владения – вотчины.
Изяславичи стали править в Волынской земле, Ростиславичи – в Смоленской, Юрьевичи – во Владимиро-Суздальской Руси, Давидовичи и Ольговичи – в Чернигово-Северской, потомки Яролава Святославича – в Рязанской, Володаревичи – в Галицкой, Брячиславичи – в Полоцкой земле.
Образование этих княжеских кланов неизбежно размывало ощущение единство правящей династии, вело внутри нее к обострению противоречий и соперничеству между отдельными ее членами.
Характеризуя межкняжеские отношения в удельный период, летописцы неоднократно сообщают о «распре мнозе» между князьями, отсутствии желания урегулировать свои противоречия мирным путем, интригах правителей друг против друга.
Прежнее представление о том, что Русская земля – это родовое владение клана Рюриковичей, сменилось стремлением защитить собственный удел и расширить его за счёт соседей, которые уже воспринимались как враги, а не как родня, пусть и дальняя.
Самым ярким проявлением нового мироощущения Рюриковичей является захват Киева и последующий разгром его коалицией князей во главе с Андреем Боголюбским.
В 1169 г., не желая дальнейшего усиления успешного киевского
князя Мстислава Изяславича, Андрей Боголюбский отправил против него своего сына во главе огромной военной коалиции. О размахе похода можно судить не только по числу земель и княжеских имён, но и по тому, что союзных сил хватило для того, чтобы обложить Киев со всех сторон.
Киев был взят союзниками и полностью разграблен. Летописи наполнены трагическими перечислениями несчастий: «И грабиша за 2 дни весь град и не быс(ть) помилования никомуже ни откудуже ц(е)рквамъ горящимъ. кр(е)стьяномъ оубиваемомъ другым вяжемымъ. жены ведоми быша въ пленъ. разлучаеми нужею от мужии своих. младенци рыдаху хряще м(а) терии своихъ . и взяша именья множество . ц(е)ркви обнажиша иконами и книгами . и ризами и колоколы . изнесоша . все Смоляне и Соуждалци и Черниговци . Олгова дружина . и вся ст(е)ни взата быс(ть) зажьже быс(ть) и манастырь Печерьскыи с(вя)тыя Б(огороди)ца от поганых. и быс(ть) в Киеве на всих ч(е)л(о)в(е)цехъ стенание и туга . и скорбь не оутешимая . и слезы непрестаньныя» (ПСРЛ. 2: 545)
Город хоть и выжил, но уже не рассматривался князьями как полноправный участник политических и династических процессов. Нанесённый ему в 1169 г. союзными войсками суздальцев, смолян и черниговцев урон имел и для Киева самого, его общинных и властных институтов катастрофические последствия. Главным из них стала утрата Киевом прежде ещё признаваемого статуса политического центра – Русь окончательно превратилась в раздробленные, враждующие друг с другом княжества.
Дальше «явишася языци, их же никто же добрѣ ясно не вѣсть, кто суть, и отколѣ изидоша, и что языкъ ихъ, и которого племени суть, и что вѣра ихъ. И зовуть я татары, а инии глаголють таумены, а друзии печенѣзи. Богъ же единъ вѣсть ихъ, кто суть и отколѣ изидоша, премудрии мужи вѣдять я добрѣ, кто книгы разумно умѣеть. Мы же их не вѣмы, кто суть, но сдѣ вписахом о них памати ради русскых князий, бѣды, яже бысть от них».