Военный корреспондент Карина Басок на своём опыте знает, что такое ПТСР и почему «замыленный взгляд» на фронте предвещает смерть. В интервью для Школы журналистики имени Владимира Мезенцева она делится воспоминаниями о самых тяжелых репортажах, рассказывает, как работа на шахте «Лидиевка» изменила её восприятие горя, и предупреждает: после окончания любого конфликта нас ждет ещё одна битва — за возвращение людей из психологической бездны в нормальную жизнь.
— Многие приходят в военную журналистику внезапно, а некоторые — осознанно. Для Вас каким был «день икс», когда Вы решили, что недостаточно работать на гражданке и нужно идти за новостями именно на фронт?
— Сразу, когда я пришла в журналистику. Мне кажется, в какой-то момент я даже поджидала военных действий. То есть мне это было очень интересно. Я работала с последствиями войны, работала с людьми, которые потеряли свои семьи в Карабахе, в Чечне. И поэтому мне всегда это было интересно. Я писала о последствиях войны, мне хотелось написать и о самой войне. Я тогда была молодой девчонкой, которая, конечно, романтизировала всю эту историю, и мне было интересно посмотреть.
— Работа военного корреспондента кардинально меняет базовые настройки людей. Что изменилось именно у Вас после командировок на фронт?
— Сложно сказать, меняет ли это базовые настройки, честно говоря. Туда идут люди изначально с надломом. И война в какой-то степени этот собственный надлом обнажает. Я очень благодарна, что осталась жива и что со мной ничего не случилось. Мне это даже помогло в какой-то степени погрузиться в свою собственную войну и попытаться разобраться в себе в каких-то моментах. Я думаю, что это ускорило мои внутренние процессы. Ну и, тем не менее, я считаю, что это тот опыт, который хотелось бы, наверное, пережить каким-то другим способом.
— Говорят, что на войне не боятся только дураки. Для себя как Вы отличаете здоровый страх, который может спасти жизнь, и панику, которая может мешать работать?
— То, что паника может мешать сохранить жизнь — это правда. Вообще, действительно, не боятся только дураки. Это на 100% так. Потому что одно из важных чувств в человеке — это инстинкт самосохранения. Страх смерти — это главный инстинкт. И если этот инстинкт отсутствует, человек очень быстро на войне погибает. Это правда. Неважно — военный, журналист или мирный житель. Я это видела: когда у человека пропадает инстинкт самосохранения, всё. Он труп. И все это понимают, военные в том числе. Они даже по глазам, как они мне рассказывали, начинают различать: когда у человека взгляд замутнённый — всё, скорее всего, его убьют. Но есть другая сторона медали. У меня такое тоже было после каких-то жутчайших обстрелов, когда попадаешь именно туда, где находишься на волосок от смерти. Тебя накрывает жуткая паника. Я боялась передвигаться по улице. Это было в Донецке, потом это переросло, в каких-то моментах это было и в Москве.
— Как вообще к женщине-военному корреспонденту относятся бойцы на передовой? Приходилось ли доказывать свою профессиональную состоятельность? Ведь на войне всё же больше мужчин.
— Я много историй слышала. И от девчонок, и от женщин уже взрослых, которые в Чечне работали, в Карабахе. Я могу сказать по себе конкретно: хотя истории бывают разные, но меня, наоборот, оберегали. Мне было 24 года, я ещё низкого роста, такая, как бы не массивная. И, конечно, они больше умилялись. Там у большинства мужчин дочки — мои ровесницы, и они как-то видели во мне вот такого ребёнка. Я была практически самая молодая из всей компании, которая там тусовалась. Вообще, когда мы находимся непосредственно в зоне боевых действий, это большая благодарность командованию, с которым я ездила: они вообще не разделяют, женщина ты или мужчина. То есть, да, конечно, такое ощущение было, что ты всё-таки девчонка, что тебя пытаются уберечь. Но с самого начала мне было сказано чётко и ясно, что все равны. Если ты в сторону куда-то двинешься, то тебе так же «дадут по голове», как и мужчине. В этом плане это самое правильное, и все это понимали. Никаких поблажек. К полу, к возрасту и к миловидности правила не должны иметь отношения, когда вы работаете.
— А какую историю из Вашего опыта Вы считаете самой важной: ту, которая могла бы изменить Вас или, может быть, Ваших героев?
— Я не могу выделить прямо наиважнейшую, ведь это насилие, его там просто много, так что выделить что-то одно сложно. Наверное, когда мы как раз работали с Сашей Черных. Мы с ним одни поехали на обстрел, никто не поехал из других корреспондентов. Это было под Донецком, шахта «Лидиевка». И там удар пришёлся на шахту. И погиб шахтёр. Его вытащили из шахты, у него не было половины головы, его положили как бы на землю. И пришла его мама, она работала на кухне, если не ошибаюсь. И она начала с ним разговаривать. Она начала его голову поднимать, а части этой головы как бы нет. И она очень тихо, монотонно начала с ним говорить. Уговаривала его подняться. Наверное, вот такие моменты намного страшнее, чем всё остальное. Я её снимала, фотографировала. И в какой-то момент я понимаю, что у меня просто нет сил. Я не могу. Я включилась в эту историю и начала плакать. Лично мной такие события переносятся морально намного труднее, чем любая работа на передовой, где постоянные обстрелы. Когда ты видишь тихую боль, без криков и шума. Меня это всегда ужасало больше всего. Самое жуткое горе — безмолвное.
— А как происходил процесс «декомпрессии», когда Вы возвращались к мирной жизни? Что больше всего удивляло в людях или в каких-то ситуациях после увиденного на фронте?
— А самое жёсткое, что ты не замечаешь, как ты возвращаешься. Ты думаешь, что ты вообще приехал и тебе нормально. А потом осознаёшь, где находился. То есть, условно, мои друзья «обалдевали» от меня ещё полтора года. А я думала, что вообще у меня всё хорошо. У меня всё нормально. Я думала, что на меня это вообще никак не повлияло. Ну да, не могу ходить по открытым пространствам. Ну да, пригибаюсь от громких звуков. Ну да, стала более раздражительной. Потом я поняла, что это ещё как заметно. Ну я же в мирной жизни! У меня это всё было там. А потом ты понимаешь, что находишься в психологической яме. И что это постоянная боль, которая накрывает в тот момент, когда ты выходишь из всего этого кошмара, когда ты выходишь из травмы как таковой. Психика схлопывается. И тогда начинается процесс, когда мозг начинает перерабатывать эту информацию. Так что нас всех ждёт ужас после окончания войны, когда все эти люди вернутся.
— А можно ли когда-то уйти с войны в плане работы журналиста? Или ты навсегда остаёшься привязан к этим воспоминаниям и событиям?
— Нет, ты всегда будешь там.
«Кто хоть однажды видел это, тот не забудет никогда» — это не пустые слова.
Конечно, ты останешься к этому привязан. Но я сейчас говорю не про тех, кто «приехал-уехал», а про тех, кто реально был на передовой много раз и надолго. И всё же я считаю, что от войны нужно уходить. Нужно, по крайней мере, стараться от неё уйти. Я вот стараюсь.
— Какой совет Вы дали бы девушкам, которые сейчас, например, учатся на журфаке и у которых глаза горят от желания поехать работать в горячие точки военным корреспондентом?
— Не ехать. Но кого это волнует? Мне тоже так говорили. И что?
Главное — понимать, зачем ты там. У меня это понимание было, а ещё был опыт общения с теми, кто с войной уже соприкасался. Мой редактор был военным журналистом, мои знакомые часто ездили в командировки по горячим точкам, я сама писала про последствия военных действий. Ещё задолго до войны понимала, что хочу пытаться предотвращать насилие. Тогда казалось, что, находясь в зоне конфликта, шансов у меня больше. Иногда я думаю, что Бог или ещё кто-то уберёг меня именно поэтому. По крайней мере, мне очень хочется в это верить.