Парадокс (на первый взгляд) начала XX века в России заключался в том, что самодержавие подтачивали не только рабочие окраины или радикальные революционные партии, но и собственные образованные и состоятельные слои населения.
Те самые люди, на которых по идее должна была опираться империя, постепенно превращались в ее ярых критиков.
Манифест без готовности делиться властью.
После Революции 1905 года Николай II был вынужден пойти на уступки и подписать Манифест 17 октября.
Появилась Государственная дума, были обещаны гражданские свободы. Однако уступки носили вынужденный и ограниченный характер.
Император не собирался делиться реальной властью. Избирательное законодательство перекраивалось так, чтобы обеспечить «удобный» состав депутатов.
Дума получала урезанные полномочия, а ключевые решения по-прежнему принимались в узком придворно-бюрократическом кругу.
В результате «общественность» — либеральная интеллигенция, предприниматели, часть офицерства и даже «рядового чиновничества» — воспринимала реформы как половинчатые и неискренние. Недоверие становилось системным.
Закрытая власть и атмосфера слухов.
Замкнутость правящего круга порождала домыслы и подозрения. Информация о кадровых перестановках, о влиянии придворных фигур, о вмешательстве императора в текущую работу правительства обрастала слухами.
Оппозиционная пресса (заметим, что популярных провластных СМИ толком не существовало) охотно раздувала реальные и мнимые злоупотребления.
В условиях отсутствия прозрачности любая неудача — военная или экономическая — автоматически трактовалась как следствие некомпетентности или коррупции «верхов».
Такое состояние характерно для систем, где аристократически-бюрократическая модель власти сталкивается с формирующимся гражданским обществом.
Элита с сетью контактов.
В России начала XX века возникла плотная сеть связей между предпринимателями, либеральными депутатами, офицерами, журналистами и даже революционерами.
Это не был единый центр заговора — скорее, естественная среда модернизирующегося общества, где люди разных взглядов общались и взаимодействовали.
Однако для самодержавия сама эта «среда» выглядела подозрительно. Власть привыкла мыслить категориями вертикали, а не горизонтальных связей.
Война и кризис управления.
Первая мировая война обнажила слабости государственного механизма.
Военные требовали тотальной мобилизации экономики и тыла (нельзя сказать, что безосновательно — во Франции и особенно Германии давно уже ушли вперед), но не имели инструментов воздействия на транспорт, промышленность, сельское хозяйство — каждое ведомство действовало как отдельное «удельное княжество».
Генералы стремились усилить координацию. В 1916 году М. В. Алексеев предлагал создать пост министра обороны с широкими полномочиями. Николай II увидел в этом посягательство на свои прерогативы и отверг проект. Дума, в свою очередь, опасалась военной диктатуры.
В итоге ни военные, ни парламент, ни правительство не получили полноценного механизма управления тылом.
«Вермишель» самодержавия.
Правительство было перегружено текущими мелкими делами — современники называли это «вермишелью». Сверхцентрализация означала, что важные стратегические решения требовали согласования с императором.
Высшая бюрократия ревниво охраняла свои полномочия и опасалась расширения влияния Думы.
Либеральные круги, напротив, считали, что без их участия страну невозможно эффективно модернизировать и обеспечить победу в войне.
Так возникала постоянная взаимная подозрительность: чиновники обвиняли «общественность» в подрыве авторитета власти, предприниматели и депутаты — бюрократию в некомпетентности и коррупции.
Важно, что в тот момент генералитет скорее сочувствовал именно думским деятелям, а не царским чиновникам.
Прогрессивный блок и усиление оппозиции.
В 1915 году в Думе сформировался Прогрессивный блок, который требовал создания «правительства доверия».
Его пропагандистская кампания сделала парламент центром легальной критики режима.
При этом либеральные структуры занимались реальной работой по снабжению армии, что усиливало их моральный авторитет — в том числе в глазах офицеров и солдат.
Самодержавие нуждалось в ресурсах частного бизнеса, но не хотело делиться с ним властью.
Бюджет трещал под военными расходами, а предприниматели были убеждены, что смогут управлять страной эффективнее, если убрать избыточную автократическую опеку.
Логичный конфликт модернизации.
На самом деле негативное отношение высокопоставленных военных или богатых предпринимателей к царизму вполне логично.
В основе кризиса лежал не только политический спор, но и социальный перелом. Новые классы — буржуазия, техническая интеллигенция, образованное офицерство — требовали участия в управлении государством.
Прекрасно понимали, что без них один царь и кучка его придворных-бюрократов ничего не смогут сделать.
Самодержавная модель, построенная на сословных привилегиях, ценностях прошлых веков, религиозном сознании и централизованном контроле, не успевала адаптироваться.
В итоге царская власть оказалась обречена на недовольство собственной элиты: она зависела от неё экономически и организационно, но отказывалась признать ее политически.
Когда модернизация упирается в закрытую систему принятия решений, конфликт рано или поздно становится неизбежным. В России этот конфликт постепенно перерос из элитного недовольства в общенациональный кризис — с известными последствиями 1917 года.