Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Нет-нет, не пугайтесь, нынешняя титульная иллюстрация - это не конец света, и не нашествие Наполеона, это - всего лишь гравюра неизвестного художника "Пожар 28 и 29 мая 1826 года в Санкт-Петербурге", тогда сгорел Апраксин рынок. Значит, пришла пора обновляться. 1826-год, как мы уже, наверное, заметили по первым четырем выпускам сего года нашей помесячной хронописи, вообще год неспокойный, энергетически изначально заряженный на изменения. 1+8+2+6=17 - цифра с потенциалом мощным и сложным. Так что - удивляться тому, как всякий месяц 1826-го мы наблюдаем за самыми различными явлениями, изменениями судеб и хорошо ощутимым каким-то непокоем, согласитесь, не приходится... Что уж Апраксин рынок? Отстроится новый... А Петербург уже вскоре при новом царствовании сделается ещё краше и монументальнее... вот как Фонтанка на картине Беггрова-старшего как раз 1820-х годов.
Ну, а мы тем временем перенесемся в Первопрестольную - с её неожиданно ранними весенними жарами и гуляниями - коли не позабыли, в Москву концом апреля съехались сразу две царственных особы - вдовствующая Императрица Мария Фёдоровна и Великая княгиня Елизавета Алексеевна. И, между прочим, ожидают ещё одну вдову - Елизавету Алексеевну!
- Сегодня гулянье в Сокольниках. Время бесподобное, жена где-то достала палатку, и мы везем туда детей и звали кое-кого выпить с нами чаю.... Вчера, гуляя пешком, случились мы на Тверской в четвертом часу, то есть в то время, как императрица Мария Федоровна изволила садиться в карету и отправляться в Калугу. Народу была бездна, от самой Тверской до Калужских ворот. Весь этот тракт был полит водою, ради пыли. Государыня очень милостиво кланялась на все стороны. Мило было видеть, как малютка Марья Михайловна была приветствуема в соборе краткой речью Филарета. Как стали ей рассказывать в Архангельском соборе, где и как стоял гроб покойного государя, то не могла она уже удержать слез своих, и все предстоявшие были тронуты и также плакали. Она делала по три земных поклона перед всяким образом в соборах. Говорят, что императрица Елизавета Алексеевна завтра должна прибыть в Калугу. Какое горестное свидание!.. Вчера играл я в вист с князем Дмитрием Владимировичем у тестя. Он мне сказывал, что известия об императрице Елизавете Алексеевне довольно удовлетворительны. Она сутки отдыхала в Курске, вчера должна была ночевать в Козельске, а сегодня быть в Калуге. Другая императрица едет благополучно; ее проводил до границы здешний губернатор, который был сменен калужским
Беспечная веселая Москва... Никто ещё ничего не знает, что... Уже 7-го числа Александр Яковлевич сообщает брату горестную весть.
- ... входит Вейтбрехт. Вижу, что он не в себе; прошу его садиться. Он, видя, что до конца обеда еще далеко, просит меня на минуту в другую комнату. Это, признаться, меня встревожило. Он объявил мне горестную весть. Вейтбрехт живет у фельдмаршалыши графини Каменской; к ней была эстафета, с приглашением ехать в Калугу; видно, для церемонии. Государыня скончалась 4-го числа в Белеве. Воротясь к столу, я не мог скрыть своего замешательства, но уверил, что дело касается до одного Вейтбрехта. Я уверен, что коронация отложится. Тело провезут недели три в Петербург, ежели не месяц. Царская фамилия, верно, отдаст последний долг супруге и тридцатилетней подруге Александра Благословенного. Захочет ли государь делать радостное празднество миропомазания в одно время с печальными похоронами?
Что за злой рок довлеет над этой прекрасной царственной четою? Оба покойных - любопытно! - не сумели пережить одну и ту же дату... перешагнуть собственного 48-летия, упокоившись в 47. Что за мистическое совпаденье? Так что же случилось там - в Белёве?
- Государыня Мария Федоровна получила в Калуге письмо от Елизаветы Алексеевны, которая извиняется, что будет днем позже в Калугу, принуждена быв ради слабости своей и для отдохновения пробыть двое суток в Курске. Мария Федоровна, получив письмо, поехала тотчас навстречу по дороге к Белеву. Она встретила эстафету с горестным известием о кончине государыни, продолжала путь и десятью часами не застала покойную императрицу. Она 3-го числа довольно хорошо себя чувствовала, так что кушала за столом со всеми, после почивала и день провела покойно. На другой день, 4-го, в четыре часа утра позвонила и вошедшей камер-юнгфере сказала: «Мне что-то нехорошо сегодня, прикажите позвать Штоффрегена. Который час?» – «Пятый». – «Нет, не надобно, я, может быть, засну». Та же камер-юнгфера вошла через четверть часа, опять нашла императрицу спящую (это было уже вечным сном), однако же Штоффрегена разбудили, он пришел и объявил всем несчастие. Императрица была уже холодна. Она точно погасла, как свеча, без страдания водяного в груди...
Не станем, пожалуй, вдаваться в конспирологические теории - как, дескать, сие возможно? Нестарая совсем ещё женщина, к тому же ничем вроде как до сего дня особо не хворавшая? Пусть уж сторонники версии с Верой-Молчальницей сами приводят неопровержимые доказательства своей правоты, а мы же только приведем свои - строки из письма брату А.Я.Булгакова, немедленно, после получения горестного известия, выехавшего с верным Фавстом в Белев и видевшего все собственными глазами.
- Посылаю тебе протокол вскрытия тела императрицы. Лонгинов дал мне это списать; я не имею другой копии, а потому прошу тебя, списав, ко мне тотчас возвратить в Москву... Две ночи напролет дежурил, ни единой панихиды не пропустил, а было их по две в день; по желанию князя Петра Михайловича был в церемонии, нес Александровский орден покойной государыни, в соборе отслушал обедню и панихиду, поцеловал обе ее руки в последний раз... Я не понимаю, как он (П.М.Волконский - "РРЪ") в столь короткое время в местечке, каков Белев, мог так все со вкусом и богато устроить. Катафалк был хоть куда; войска, народ, порядок, время даже – все было бесподобно. Народ тащил колесницу на себе, хотя были и лошади заложены. Я давеча еще видел лицо государыни; оно сберегается очень хорошо, среди лба есть только маленькое пятно, и правый глаз немного ввалился..
Белевские хлопоты вполне объяснимо отняли у Александра Яковлевича много сил, и - несомненно! - смерть Императрицы - до крайней степени обескровила его, ещё четыре месяца назад проводившего в последний путь близкого друга - Ростопчина. Но, кажется, череда потерь для России в мае не заканчивается...
- Заезжал ко мне вчера Виельгорский и сказывал, что Вяземский поскакал в Петербург со страхом, что не застанет Карамзина в живых. Рескрипт государев к сему почтенному человеку писан таким слогом, что должен бы его вылечить; да кроме того, вот награждение истинно царское, екатерининское! Все превозносят душу императора, а есть, конечно, завистники, коим это не нравится. В России всего много, но историограф один. Карамзин посвятил на этот славный, полезный труд половину своей жизни; он, может быть, от этого здоровье свое потерял. Детей у него множество; быв столько времени любим, уважаем покойным государем, он никогда не пользовался случаем что-нибудь для себя выпрашивать. Со смертью государя все, казалось, рушилось для него; вместо того Николай доказал Карамзину любовь Александра. Дай Бог только бедному исцеления! Виельгорский сказывал, что Вяземский, читая рескрипт или указ (ибо я еще не видал его), плакал, как ребенок, рыдал. Тут сказано, говорят, все, что может только воскресить умирающего Карамзина.
Увы... 26 мая, видимо, отвечая брату, Александр Яковлевич пишет:
Плакали о бедном Карамзине, читая подробности о его кончине. Вяземский его уже не застал живого.
Упоминается и старый милейший москвич Дмитриев:
Вчера видел я... Новосильцева Он сказывал мне, что был послан императрицею к Ивану Ивановичу Дмитриеву с визитом соболезнования. Дмитриев очень грустен, быв лет тридцать дружен с покойником. Надобно и мне будет заехать ужо к Дмитриеву...
В "Русском инвалиде" сообщение о смерти Карамзина опубликуют 22 мая
Не хочется впадать в совсем уж беспросветную черноту, но... Остается лишь посочувствовать князю Петру Андреевичу Вяземскому, только что схоронившему сына, а маем потерявшего и горячо уважаемого и любимого зятя. Не удивительно вовсе будущее его охлаждение к редактированию "Московского телеграфа" и окончательный разрыв с Полевым. Последние пять лет вообще выдались для князя Петра временем невеселым, вроде всего 33, а столько всего пережито... В августе Вяземский поделится с Жуковским:
- Он был каким-то животворным, лучезарным средоточием круга нашего, всего отечества. Смерть Наполеона в современной истории, смерть Байрона в мире поэзии, смерть Карамзина в русском быту оставила по себе бездну пустоты, которую нам завалить уже не придётся. Смерть друга, каков был Карамзин, каждому из нас уже есть само по себе бедствие, которое отзовётся на всю жизнь; но в его смерти, как смерти человека, гражданина, писателя, русского, есть несметное число кругов всё более и более расширяющихся и поглотивших столько прекрасных ожиданий, столько светлых мыслей!..
Декабрьские события, меж тем, вызвали во многих губерниях ряд крестьянских волнений - кое-где до такой степени мощных, что для подавления их пришлось прибегнуть к помощи войск. Волнения эти - по принципу "испорченного телефона" - во многом подпитывались слухами о скорой отмене крепостного права. Для окончательного пресечения подобного Николай Павлович в мае издает Манифест о незыблемости крепостного права. Точка поставлена. Окончательное и бесповоротное её подтверждение ждёт Империю июлем.
По донесеніямъ Начальниковъ Губерній дошло до НАШЕГО свѣдѣнія, что въ нѣкоторыхъ селеніяхъ казенные и помѣщичьи крестьяне, обманутые ложными слухами и злонамѣренными разглашеніями, отступаютъ отъ должнаго порядка, полагая: первые, то-есть, казенные крестьяне, что будутъ освобождены отъ платежа податей, а послѣдніе, то есть помѣщичьи, отъ повиновенія ихъ господамъ.
Сожалѣя о заблужденіи сихъ поселянъ и желая обратить ихъ на путь истинный мѣрами кротости, свойственными Отеческому милосердію НАШЕМУ, Повелѣваемъ объявить повсемѣстно:
1) Что всякіе толки о свободѣ казенныхъ поселянъ отъ платежа податей, а послѣднихъ, то есть помѣщичьихъ крестьянъ и дворовыхъ людей отъ повиновенія ихъ господамъ, суть слухи ложные, выдуманные и разглашаемые злонамѣренными людьми изъ одного корыстолюбія, съ тѣмъ, чтобъ посредствомъ сихъ слуховъ обогатиться за счетъ крестьянъ, по ихъ простодушію.
2) Всѣ состоянія въ Государствѣ, въ томъ числѣ и поселяне, какъ казенные, такъ и помѣщичьи крестьяне и дворовые люди, по всей точности должны исполнять всѣ обязанности, законами предписанныя, и безпрекословно повиноваться установленнымъ надъ ними властямъ.
3) Если и за симъ НАШИМЪ повелѣніемъ откроется какой-либо безпорядокъ между казенными поселянами, или помѣщичьими крестьянами и дворовыми людьми, по ложнымъ слухамъ о свободѣ отъ платежа податей или отъ законной власти помѣщиковъ, то виновные навлекутъ на себя справедливый НАШЪ гнѣвъ, и немедленно будутъ наказаны по всей строгости законовъ.
4) Подтвержается Начальникамъ Губерній имѣтъ неослабное наблюденіе, дабы разглашатели подобныхъ слуховъ или толковъ, были безъ промедленія предаваемы суду, для поступленія съ ними также по всей строгости законовъ.
5) А какъ и до НАСЪ уже прямо доходятъ недѣльныя просьбы поселянъ, писанныя на основаніи вышесказанныхъ слуховъ или толковъ, то для прекращенія сего зла, и сохраненія тишины и порядка, МЫ повелѣваемъ сочинителей или писателей такихъ просьбъ, яко возмутителей общаго спокойствія, предавать суду и наказанію по всей строгости законовъ.
Правительствующій Сенатъ немедленно учинитъ надлежащее распоряженіе къ опубликованію сего НАШЕГО повелѣнія во всенародное извѣстіе, предписавъ притомъ, чтобъ чтеніе онаго въ воскресные и праздничные дни по церквамъ, на торгахъ и ярмаркахъ продолжаемо было въ теченіе шести мѣсяцевъ со дня полученія сего повелѣнія въ губерніяхъ, съ строгимъ сверхъ того подтвержденіемъ Начальникамъ оныхъ, дабы за исполненіемъ, изложенныхъ въ семъ НАШЕМЪ повелѣніи мѣръ имѣли они неослабное наблюденіе, что и возлагаемъ на непосредственную ихъ отвѣтственность въ предупрежденіе всякаго неустройства.
На подлинномъ подписано Собственною Его Императорскаго Величества рукою тако:
«НИКОЛАЙ»
Въ Царскомъ Селѣ. 12-го Маія 1826.
Не стану даже вновь - какой уж месяц кряду! - вдаваться в подробности - сколько раз имя Пушкина снова и снова встречается строгим расследователям во время допросов в Петропавловской крепости. Барон Штейнгель, правда, (умница!), отвечает, что пушкинские стихи "вообще читал из любопытства и решительно могу сказать, что они не произвели надо мною иного действия, кроме минутной забавы". А вот П.А.Бестужев неосторожно заявляет: "Мысли свободные заронились во мне уже по выходе из корпуса, около 1822 года, от чтения различных рукописей, каковы: „Ода за свободу“, „Деревня“, „Мой Аполлон“..." Под первой разумеется пушкинская ода "Вольность". Под второй досталось Вяземскому, написавшему некогда - после разрыва в Варшаве с Александром I - "Негодование". Освежим в памяти - что это за стихи и каков градус опасности, нависший над обоими поэтами? Ну, к примеру, вот это...
... Самовластительный злодей!
Тебя, твой трон я ненавижу,
Твою погибель, смерть детей
С жестокой радостию вижу.
Читают на твоем челе
Печать проклятия народы,
Ты ужас мира, стыд природы,
Упрек ты богу на земле...
Мило, да! Даже - очень!
"Негодование" Вяземского - вещь более объемная и - как бы выразиться - более задрапированная в классическую тогу, хотя - чего уж! - трактовать практически все строки в направлении, угодном следствию, можно очень даже запросто. Напомним: молодой князь Пётр написал "Негодование" после того, как несколько лет его работы над прожектом Конституции для России оказались напрасными - царь не решился дать свободу, и даже пытался оправдаться за это перед князем...
... Здесь у подножья алтаря,
Там у престола в вышнем сане
Я вижу подданных царя,
Но где ж отечества граждане?
Для вас отечество — дворец,
Слепые властолюбья слуги!
Уступки совести — заслуги!
Взор власти — всех заслуг венец!
Нет! нет! Не при твоем, отечество! зерцале
На жизнь и смерть они произнесли обет:
Нет слез в них для твоих печалей,
Нет песней для твоих побед!..
Ну - там ещё довольно... всякого... Так что по итогам следствия становится понятным, отчего Николай добрых пять лет мусолил Вяземского в отдалении - даже несмотря на то, что князь Пётр, внявши упреждениям Блудова и одумавшись, бросил и журнал, и Полевого, и бомбардировал царя отчетливыми сигналами о готовности послужить Отечеству и Престолу. Узнав как-то, что Пушкин уехал в Москву, а Вяземский - в столице, царь с неудовольствием замечает Жуковскому: "Один сумасшедший уехал, другой сумасшедший приехал". Кстати, по ходу следствия концом мая Николай повелевает: "Из дел вынуть и сжечь все возмутительные стихи". Можно не сомневаться - он с ними ознакомился!
А Пушкин меж тем 27 мая пишет князю Петру, всё ещё пребывая в томительном ожидании прощенья:
- Пора бы нам отослать и Булгарина, и «Благонамеренного», и Полевого, друга нашего. Теперь не до того, а ей-богу когда-нибудь примусь за журнал... Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если царь даст мне свободу, то я месяца не останусь. Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и бордели — то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство. В 4-ой песне «Онегина» я изобразил свою жизнь; когда-нибудь прочтешь его и спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? в нем дарование приметно — услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится — ай-да умница... Думаю, что ты уже в Петербурге, и это письмо туда отправится. Грустно мне, что не прощусь с Карамзиными — бог знает, свидимся ли когда-нибудь. Я теперь во Пскове, и молодой доктор спьяна сказал мне, что без операции я не дотяну до 30 лет. Незабавно умереть в Опоческом уезде.
Понятно, что Пушкин ещё не знает о смерти Карамзина и полагает, что тот отправится всё-таки на лечение в Италию...
Под занавес месяца надо бы ещё кое-что позитивное (должно же быть что-то позитивное в этом странном мае?) о московской жизни вышедшего в сем году в отставку Боратынского, но... лучше уж поговорим о том в июне... Хотя - да ладно! Боратынский собрался жениться, причем - уже бесповоротно! А вот с какого перепугу, да хороша ли невеста, да кто сосватал - всё же после. А пока - шуточное майское послание Пушкина жениху. Упомянутая "чухоночка" - конечно, Эда - героиня нашумевшей прошлогодней поэмы.
Стих каждый в повести твоей
Звучит и блещет, как червонец.
Твоя Чухоночка, ей-ей,
Гречанок Байрона милей,
А твой Зоил прямой чухонец.
Таким - или примерно таким - увиделся мне май 1826-го, а уж хорош он был или плох - решать всяко не мне, я - всего лишь скромный собиратель и огранщик драгоценностей, щедро рассыпанных по отечественной Истории.
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Предыдущие публикации цикла "Однажды 200 лет назад...", а также много ещё чего - в иллюстрированном гиде "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE