Тишина. Вот что я любила в нашем доме больше всего. Не участок, не два этажа, не яблони за окном – тишину. Ту самую, густую, загородную, когда слышно, как ветер перебирает листья на берёзе у забора, а соседский кот осторожно крадётся по нашему штакетнику. Всю неделю я стояла на ногах у печи в пекарне – замешивала, раскатывала, глазировала, носила противни, улыбалась клиентам. К пятнице ноги гудели так, что хотелось одного: лечь на диван, укрыться пледом и не шевелиться до понедельника.
И в ту среду вечером, когда я уже представляла, как проведу выходные – в тишине, с книжкой, в старой футболке мужа – зазвонил телефон.
Свекровь. Она редко звонила мне, только когда ей что-то было нужно. Палец завис над кнопкой. Я вздохнула и ответила.
– Диночка, – голос Зинаиды Павловны был громким и чётким, с учительским нажимом на каждом слове. Она тридцать лет проработала в школе, и привычка командовать въелась в неё намертво. – Купи креветок побольше и буженину. Леночка с детками к тебе на все выходные приедет.
Не «можно приедет?». Не «если вам удобно». Приедет. Точка. Как объявление на школьной линейке – простая констатация факта.
– Зинаида Павловна, вообще-то мы с Кириллом как раз планировали сами в гости поехать. К друзьям, на дачу, давно обещали, - на ходу стала сочинять я. Конечно, никуда мы не собирались.
Мои дорогие, прежде чем рассказывать дальше, хочу поделиться с вами ссылочкой на один полезный телеграм-канал. Хотите и в 60 выглядеть на 40? Приглашаю вас в свой ТГ-канал 🌱 Вне времени I Экоздоровье 40+! Научу, как за две недели подтянуть овал лица, убрать нависшие веки и стать бодрее. Пишу честно, без обещания чудес.
– Какие друзья, Дина? – голос стал ещё громче. – У Леночки дети в однокомнатной квартире задыхаются! Им свежий воздух нужен, двор нужен, пространство! А у вас дом огромный, две комнаты наверху пустуют. Не выдумывай.
– Но мы правда договорились...
– Перезвони и отмени. Леночка с детками важнее каких-то посиделок. Она одна, после развода, с двумя детьми на руках – и что, родной брат ей стакан воды не подаст? Всё, я ей уже сказала, что вы ждёте. В пятницу вечером приедет.
И положила трубку.
Я стояла посреди кухни с телефоном в руке. В окне темнело, на плите остывал чайник, и тишина вокруг меня стала совсем другой. Не тёплой. Не уютной. Натянутой, неуютной.
Я набрала Кирилла. Он возился в гараже – что-то подкручивал в машине, как каждый вечер после ужина.
– Кирилл, твоя мама звонила.
– Угу, – он не сразу отвлёкся. – Чего хотела?
– Лена с детьми приезжает к нам. На все выходные. С пятницы по воскресенье.
– Ну и хорошо, – сказал он просто. – Дом большой, всем места хватит.
Я сжала телефон крепче.
– Кирилл. Я всю неделю на работе как проклятая. У меня смены по десять часов. Я мечтала просто отдохнуть. Теперь мне вместо отдыха придётся готовить на шестерых, убирать за детьми, обихаживать гостей...
– Дин, ну что ты нагнетаешь? Лена же не чужая, она сестра. Приедет, дети побегают во дворе, посидим нормально. Да и кто от тебя чего требует? Отдыхай сколько хочешь! Чего ты нервничаешь?
«Чего ты нервничаешь». Если бы я получала рубль каждый раз, когда он так говорил, мы бы давно второй дом построили.
Я отключилась и села за стол. Руки пахли ванилью и корицей – этот запах не отмывался до конца даже после долгого душа. Профессиональная деформация кондитера: сладкий запах, кислое настроение. За девять лет брака я привыкла к тому, что свекровь решает за нас. Когда приехать. Когда уехать. Что купить. Кого пригласить. А Кирилл в этом не видел ничего особенного – он вырос с ней, для него это было нормой. «Мама знает лучше», «мама же добра хочет», «ну мам, ладно».
В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала и считала. Не овец – задачи. Креветки. Буженина. Постельное бельё в гостевой комнате. Полотенца чистые. Чем кормить детей на завтрак, на обед, на ужин. Чем занять шестилетнего Матвея, который не сидел на месте ни одной минуты. Что можно готовить для четырёхлетней Полинки – у неё аллергия на глютен, и Лена напоминала об этом при каждой встрече, и всегда таким тоном, будто я нарочно собиралась накормить ребёнка пшеничной кашей.
Кирилл рядом спал спокойно. Он всегда спал спокойно – крупный, широкоплечий, он занимал полкровати и не замечал, что я ворочаюсь. На правой руке поблёскивало обручальное кольцо – он никогда его не снимал. И крутил, когда нервничал. Но сейчас ему-то нервничать было не из-за чего.
А утром я встала, сварила кофе, посмотрела на своё отражение в тёмном окне и решила: ладно. Хватит ныть. Я же взрослая женщина, тридцать пять лет. Приедут гости – встречу как положено. Гостеприимно, тепло, по-человечески. Пусть дети побегают. Пусть Лена отдохнёт. Она и правда одна с двумя детьми в однушке – тяжело. Я справлюсь.
В четверг после смены я заехала в магазин. Креветки – королевские, крупные, как свекровь велела. Буженина нарезкой. Сметана, масло. Овощи для борща. Фрукты – яблоки, бананы, виноград. Рис, гречка, кукурузная мука – для Полинки, без глютена. Сок детский, два вида. Молоко. Зерновой кофе – Лена не пила растворимый. Творог девятипроцентный. Набрала два полных пакета, еле дотащила до машины. На кассе посмотрела в чек и вздохнула – три тысячи с лишним. Ладно. Не каждый день.
Всю дорогу до дома уговаривала себя: это всего лишь выходные. Два с половиной дня. Я выдержу. Отдохну на следующей неделе.
Дома разложила продукты, застелила кровати наверху, повесила свежие полотенца в ванной. Убрала хрупкие вазочки с полок в гостиной – Матвей в прошлый приезд чуть не разнёс одну. Протёрла пыль. Пропылесосила.
Кирилл вечером заглянул и сказал:
– Видишь, всё нормально. Не переживай.
Я кивнула. И промолчала.
***
В пятницу, ближе к семи вечера, у ворот остановилось такси. Я вышла на крыльцо.
Лена выбралась с заднего сиденья, потом полезли дети. Матвей – вечный двигатель – выскочил первым и тут же рванул к яблоням, даже не поздоровавшись. Полинка, младшая захныкала и потянулась к маме. Лена подхватила её на одну руку, второй рукой вытащила из багажника огромную сумку и пошла к дому.
– Привет, – бросила она.
Волосы собраны в тонкий хвост простой чёрной резинкой. Ни косметики, ни серёжек. Двигалась медленно, вяло, будто никуда не торопилась.
– Привет, Лен. Проходи. Я комнату наверху приготовила, там две кровати. Полотенца свежие.
– Угу.
Она прошла мимо меня в дом, не оглянувшись. Не сказала «спасибо, что приняла», не сказала «извини, что так внезапно». Просто прошла.
– Матвей! – крикнула я в сторону сада. – Осторожнее на дереве!
Он уже залез на нижнюю ветку яблони и раскачивался.
– Да ничего с ним не станется, – отозвалась Лена из коридора. – Не обращай внимания.
И это было всё приветствие.
К восьми вечера дом изменился до неузнаваемости. Детские кроссовки в прихожей, рюкзак с игрушками на полу гостиной, Полинкин плач из-за того, что Матвей забрал её плюшевого зайца, мокрые следы от ботинок на коврике. Лена сидела на диване с телефоном, скролила ленту и периодически говорила «Матвей, тише» – но Матвей не слышал.
Я разогрела ужин – запечённую курицу с картошкой.
– Лен, идёмте есть.
– Сейчас, – не отрываясь от экрана.
«Сейчас» растянулось на пятнадцать минут. Дети ели без неё, разбрасывая куски по столу. Матвей опрокинул стакан с соком – апельсиновая лужа растеклась по скатерти. Я вытерла. Полинка размазала картошку по столешнице. Я убрала. Лена пришла, когда еда уже остыла, села, поковыряла вилкой и сказала:
– А курица суховата.
Я стиснула зубы и улыбнулась. Ладно. Первый вечер. Человек с дороги. Устала. Можно понять.
Кирилл вернулся из гаража, сел за стол, положил себе добавки. Погладил Матвея по голове.
– Ну что, богатырь, как доехали?
Матвей начал рассказывать про пробку, про то, как таксист ругался, про кота, которого видел из окна. Полинка забралась к дяде на колени. Кирилл улыбался. Ему нравилось это – шум, суета, полный дом. Он рос с сестрой, ему было привычно.
А я посмотрела на раковину, полную грязной посуды. На крошки под стулом. На мокрое пятно от сока, которое начало липнуть. На Лену, которая уже вернулась на диван с телефоном и даже не подумала убрать за собой тарелку со стола.
Это только пятница…
***
Субботнее утро началось в шесть. Полинка проснулась и заплакала – ей приснился страшный сон. Я проснулась раньше Лены – просто привычка, внутренний будильник работал и по выходным. Поднялась наверх, успокоила девочку, дала ей попить воды, укрыла заново. Спустилась, поставила чайник.
В семь пришёл Матвей – босой, в пижаме.
– Мама сказала, ты вкусно готовишь. Ты же кондитер. Сделай блины!
Я достала кукурузную муку. Замесила тесто – без глютена, для Полинки. Пожарила стопку блинов. Нарезала фрукты. Сварила рисовую кашу на молоке – на всякий случай, вдруг кто захочет.
Лена спустилась к девяти. Зевнула, потянулась, посмотрела на стол.
– О, блины. Хорошо. Только на завтрак неплохо бы блины с икоркой, а не просто так. Хорошо хоть манную кашу не сварила, - хмыкнула она, впихивая в себя блин, - манную кашу мы и дома можем поесть.
Я стояла у плиты с лопаткой в руке. Улыбнулась – через силу, на автомате.
– Икры нет, Лен. Есть сметана и варенье из смородины.
– Ну ладно, – вздохнула она, как будто я испортила ей целое утро.
Села за стол, намазала блин сметаной. Полинка захотела варенье, потянулась к банке. Лена перехватила:
– Динка, варенье какое? Там глютена нет? И не вздумай что-нибудь с глютеном детям давать.
– Лен, в варенье не бывает глютена. Это смородина и сахар.
– Мало ли. Ты же не врач. Я просто слежу за ребёнком. Мне потом по больницам бегать, если что.
Я промолчала. Убрала лопатку. Вытерла руки о фартук. Сказала себе: спокойно.
А потом начался день. И он был длинным.
Матвей залез на чердак через люк в коридоре второго этажа – я полчаса его оттуда доставала, потому что обратно он боялся спускаться. Лена в это время сидела на террасе с кофе – с тем самым зерновым, который я купила для неё. Полинка рассыпала пакет гречки на кухне – крупинки закатились под холодильник, под стол, под плинтус. Я подметала, потом пылесосила. Матвей открыл кран в ванной на полную и забыл закрыть – вода залила коврик. Я выжимала, вытирала. Дети хотели есть каждые два часа. Я резала, варила, подавала, убирала. Перекус, обед, полдник, снова перекус.
А Лена?
Лена сидела. Листала телефон. Иногда говорила: «Матвей, хватит». Матвей не обращал внимания на мать и продолжал жить на полную катушку. Иногда выходила во двор – постоять на крыльце, посмотреть в небо. Возвращалась и снова садилась.
К обеду я сварила борщ. Настоящий, наваристый, на говядине, с чесночными пампушками из кукурузной муки – для Полинки отдельно, без пшеничного хлеба. Наварила большую кастрюлю, чтобы хватило и на ужин. Два часа у плиты, если не больше.
– Борщ? – Лена заглянула в кастрюлю. – Ты же знаешь, что дети борщ не особо. Можно было макарончики какие-нибудь.
– Полинке нельзя обычные макароны.
– Ну есть же безглютеновые, в любом магазине продаются. Ты не подумала?
Я подумала. Я думала обо всём. О том, что можно Полинке, чего нельзя. О том, что Матвей ест только с кетчупом – и я купила кетчуп. О том, что Лена не пьёт растворимый кофе – и я купила зерновой. О том, что дети любят виноград – и я помыла виноград и разложила по тарелочкам. Обо всём подумала. Кроме одного – кто подумает обо мне.
Кирилл весь день ходил между нами. Играл с Матвеем во дворе, качал Полинку на качелях, которые сам повесил на яблоне два года назад. Потом заглянул на кухню, увидел моё лицо – и поспешил ретироваться.
– Дин, тебе помочь?
– Помоги. Скажи сестре, чтобы хотя бы тарелки за собой в раковину ставила.
Он помялся. Вздохнул. Пошёл на террасу.
– Лен, – сказал он негромко. – Может, поможешь Дине? Она там одна на кухне весь день.
– С чем помочь? – не отрываясь от экрана.
– Ну... посуду помыть. Или детей покормить.
– Кирилл, я с детьми каждый день одна. Каждый день. Мне тоже отдохнуть надо.
Кирилл вернулся на кухню и развёл руками.
– Разберёмся, – закончила я за него.
Он кивнул. И ушёл в гараж. Там у него тоже была тишина – только своя, мужская, промасленная.
К вечеру субботы я чувствовала себя так, будто отработала три смены подряд. Ноги гудели. Спина ныла. Руки пахли не ванилью, а луком и чесноком. И ни одного «спасибо» за весь день. Ни от Лены, ни от детей, ни от свекрови, которая звонила днём «узнать, как дела» и попутно спросила, купила ли я буженину.
Буженину я купила. Нарезала. Красиво разложила на тарелке. Матвей съел два куска и сказал «невкусная». Лена не попробовала.
Я перемыла посуду, протёрла стол, подмела пол, проверила, спят ли дети. Полинка сопела наверху, обняв плюшевого зайца. Матвей раскинулся поперёк кровати в обнимку с рюкзаком.
Лена смотрела сериал в гостиной.
– Лен, – сказала я из дверного проёма. – Завтра на завтрак что хочешь?
– Что-нибудь лёгкое. Может, сырники. Только не из обычного творога, а нормального, жирного. И без муки – помни про Полинку. И не пересуши, а то они резиновые будут.
– Помню, – сказала я.
И пошла спать.
Легла рядом с Кириллом. Он уже засыпал, но обнял меня – машинально, привычно.
– Дин, ты чего такая напряжённая? Расслабься.
– Ничего. Спи.
Я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. За окном было тихо. Но тишина не помогала. Я думала о том, что завтра воскресенье. Последний день. Надо просто продержаться. Просто продержаться – и всё.
Но я ошибалась. Потому что самое тяжёлое было впереди.
***
Воскресенье.
Я встала в половине седьмого. Сделала сырники – из жирного творога, без муки, на кукурузном крахмале. Не пересушила. Нарезала ягоды. Заварила зерновой кофе. Накрыла стол. Красиво, с салфетками, как в гостях у нормальных людей.
Лена спустилась к десяти.
– О, сырники, – сказала она. – Уже остыли, наверное.
Я сжала зубы. Улыбнулась. Подогрела.
Лена попробовала.
– Нормально. Но в прошлый раз в кафе на углу были лучше. Там с манговым соусом подавали.
Я не ответила. Налила ей кофе. Накормила Полинку. Вытерла рот Матвею. Убрала со стола.
К полудню Матвей разбил цветочный горшок с фиалкой на подоконнике в гостиной. Земля рассыпалась по светлому ковру. Я убирала на коленях, выковыривая грязь из ворса щёткой, а Лена из кресла сказала:
– Он не специально. Просто ему скучно. Может, вы бы ему какие-нибудь игрушки купили? У вас же детей нет – игрушек в доме ноль. Ребёнку заняться нечем.
Я разогнулась. Посмотрела на неё. Руки в земле, колени мокрые от влажной тряпки, фартук перекосился. Промолчала. С трудом – но промолчала. Может, потому что слов не было. А может, потому что слов было слишком много, и я боялась, что если начну, то не остановлюсь.
И тут зазвонил мой телефон.
Зинаида Павловна.
– Диночка, ну как вы там? – голос бодрый, напористый, привычный. – Я решила заехать, проведать внуков. Буду через час.
– Зинаида Павловна, у нас всё хорошо, не нужно ехать, правда...
– Не выдумывай. Я внуков два дня не видела. Соскучилась. Еду.
Положила трубку. Как всегда – не спросив, удобно ли мне. Не поинтересовавшись, готова ли я принимать ещё одного гостя. Просто «еду». Точка.
Через час у ворот остановилась её машина. Свекровь вошла в дом, как инспектор на проверку – прямая спина, тёмно-синий жакет застёгнут на все пуговицы, будто не в гости к невестке, а на педагогический совет. Сумка на сгибе локтя, взгляд цепкий. Она прошлась по кухне. Провела пальцем по столешнице – машинально, привычка. Заглянула в холодильник. Потом открыла крышку кастрюли на плите.
– Это что, борщ? – Зинаида Павловна повернулась ко мне. – Опять борщ?
– Вчерашний, – сказала я спокойно. – На второй день он вкуснее.
– Дина, бедные детки вынуждены борщ есть! Могла бы хоть пиццу ребятишкам заказать. Они же маленькие, им хочется чего-нибудь вкусного, праздничного. А не столовской еды.
Я стояла у раковины. Фартук мокрый, руки в мыльной пене. Два дня я не присела. Встала в шесть утра – оба дня. Готовила завтраки, обеды, перекусы, ужины. Без глютена, без муки, с кетчупом, с жирным творогом, с зерновым кофе. Мыла посуду, вытирала полы, выковыривала землю из ковра, снимала ребёнка с чердака, выжимала залитые коврики. И вот стоит передо мной женщина, которая не сварила в этом доме ни единой чашки чая – и говорит мне про пиццу.
– Пиццу, – повторила я.
– Да, пиццу. Что тут такого? Дети любят пиццу. А борщ они и дома каждый день едят.
Это был тот самый камешек. Последний. После которого всё рушится.
– А знаете что, Зинаида Павловна, – я закрыла кран. Вытерла руки о фартук. Развернулась. – Пусть и едят дома. Потому что здесь – мой дом. И я в нём не прислуга.
Свекровь выпрямилась ещё сильнее, если это было возможно. Брови вверх. Лена отложила телефон – впервые за два дня. Кирилл замер в дверном проёме кухни, и я услышала, как он втянул воздух.
– Дина, что за тон? – возмутилась свекровь, но в голосе свозила неуверенность.
– Нормальный тон. Обычный, человеческий. Я два дня готовлю, убираю, кормлю, мою посуду. С шести утра до полуночи. Ни одного «спасибо» – ни от кого. Ни одной помытой тарелки от Лены. Зато указаний – выше крыши. Блины не с икрой. Каша не та. Творог не тот. Сырники остыли. Борщ – не праздник. А пиццу, значит, я должна была ещё и заказать. За свои деньги, между прочим.
– Ты что, – Лена поднялась с кресла. – Я же в гостях вот если бы ты ко мне приехала…
– Вот именно! Это ТЫ ко мне приехала! Гостья! Которая за два дня палец о палец не ударила! Я тебе не гостиница, Лена! И не ресторан с обслуживанием! Ты могла бы хоть раз помыть за собой чашку. Хоть раз сказать ребёнку, чтобы не лез на чердак. Хоть раз спросить – Дина, тебе помочь?
– Дина, – свекровь повысила голос. – Прекрати. Леночка одна с двумя детьми, ей тяжело...
– А мне не тяжело?! Мне – легко?! Я всю неделю стою у печи на работе – десять часов, на ногах, без перерыва! А в выходные, вместо отдыха, стою у плиты дома! Потому что вы, Зинаида Павловна, решили за меня, как я проведу свои выходные!
В кухне стало тихо. Только Полинка наверху что-то бормотала, играя с зайцем.
Кирилл стоял в дверях.
– Кирилл, – я повернулась к нему. Голос дрожал, но я не собиралась отступать. Не в этот раз. – Скажи что-нибудь. Хоть раз в жизни скажи. Ты два дняи молчишь. Киваешь маме, киваешь сестре, потом приходишь ко мне и разводишь руками. Хватит. Выбери. Кто для тебя важнее в этом доме?
Он моргнул. Посмотрел на мать. На сестру. На меня. Я видела, как он проглотил ком.
– Дин...
– Нет. Не «Дин». Не «как-нибудь разберёмся». Не «дом большой, всем места хватит». – Я почувствовала, как горят щёки и колотится сердце. – Да, дом большой! Только я в нём не гостья и не прислуга. Я – хозяйка. И я хочу, чтобы мой муж это сказал вслух. Сейчас.
Тишина. Секунда. Две. Три. Четыре.
Кирилл вдохнул – глубоко, как перед прыжком в холодную воду.
– Мам, – сказал он. – Хватит. Дина права.
Зинаида Павловна открыла рот.
– Мам, послушай. Дина за два дня не присела ни на минуту. Она готовила с шести утра – оба дня. А вы с Леной только указываете. Это нечестно.
– Кирилл! – свекровь побагровела. – Я тебя растила!
– И я тебе благодарен. Но Дина – моя жена. Это наш дом. И если мы приглашаем – мы приглашаем. А если за нас решают, не спрашивая – это не гости. Это нахлебники.
Лена побледнела.
– То есть мы вам мешаем? – голос дрогнул.
– Лена, – Кирилл не повысил голос, но и не отвёл глаз. – Ты не мешаешь. Но ты приехала на все готовенькое. Дина варила, жарила, мыла, убирала – а ты сидела с телефоном и объясняла, какой творог покупать. Это неправильно. Ты же видишь, что она одна на кухне. Видишь – и не встаёшь.
Лена отвернулась.
– Леночка, собирайся, – свекровь схватила сумку. – Мы тут лишние. Раз Диночке жалко кастрюлю борща для родных – мы уедем.
– Не борща мне жалко, Зинаида Павловна, – сказала я тихо. – Мне себя жалко.
Свекровь замерла на секунду. Потом развернулась и вышла из кухни.
Лена молча поднялась наверх. Я слышала шаги, хлопанье шкафа, голос Матвея: «Мам, мы уже уезжаем? А я хотел ещё на яблоню!» Полинка заплакала – она не понимала, что происходит, но чувствовала, что взрослые ругаются. Лена спустилась с сумкой в одной руке и дочерью на другой. Матвей бежал следом, волоча рюкзак по ступенькам – застёжка стучала о каждый порожек.
Зинаида Павловна уже стояла у машины. Прямая, застёгнутая на все пуговицы, неприступная.
– Больше не потревожим, – бросила она, не обернувшись.
Лена посадила детей на заднее сиденье. Полинка всхлипывала. Матвей прижал нос к стеклу и смотрел на яблоню. Свекровь села за руль. Мотор завёлся. Машина развернулась на гравийной дорожке, выехала за ворота и повернула к шоссе.
Пыль поднялась и медленно осела.
***
Я стояла на крыльце. Вечернее солнце освещало двор – яблони, забор, берёзу, качели на ветке, где ещё утром раскачивалась Полинка. Ветер перебирал листья. Больше – ни звука.
Тишина.
Та самая. Густая, загородная, настоящая. Тишина, о которой я мечтала в среду вечером, когда зазвонил телефон, и всё полетело кувырком.
Она вернулась. Не так, как я планировала. Не с книжкой на диване и не в старой футболке мужа. А после скандала, после крика, после хлопнувших дверей и заплаканной Полинки. Но вернулась.
Я зашла в дом. На кухне стояла кастрюля с борщом, к которому почти никто не притронулся. На столе – крошки от сырников. В раковине – гора посуды. На полу в гостиной – всё ещё тёмное пятно от земли из разбитого горшка.
Я сняла фартук. Бросила его на спинку стула. Не повесила аккуратно, не сложила – бросила.
Села за стол. Положила перед собой руки – они все еще пахли луком и чесноком.
Кирилл зашёл тихо. Постоял в дверях. Я не подняла головы.
Он молча открыл шкаф. Достал тарелку. Взял половник. Налил себе борща – того самого, который никто не оценил. Сел напротив меня. Попробовал.
– Вкусный, – сказал он.
Я подняла голову. Он просто сидел, ел борщ и смотрел на меня. Спокойно.
И я почувствовала, как что-то отпустило внутри. Не радость – рано. Не торжество – не над кем торжествовать. Просто – отпустило. Как будто всё утро несла тяжёлые противни, а кто-то забрал их из рук.
– Налей и мне, – сказала я.
Он встал, достал вторую тарелку, налил борщ, поставил передо мной. Сел обратно.
Мы ели молча. Борщ и правда был вкусным – густой, наваристый, на второй день всегда лучше. За окном темнело. Яблони стояли неподвижно, ветер стих. На качелях никто не качался. В прихожей не валялись детские кроссовки. Никто не плакал, не требовал блинов с икрой, не жаловался на борщ.
В доме стояла тишина. Та самая, которую я любила больше всего.
Только теперь она была другой. Не подаренной. Отвоёванной.
И потому – вдвойне ценной.
Кирилл доел, отодвинул тарелку. Посмотрел на меня.
– Дин, – сказал он. – В следующий раз если мама позвонит – я сам трубку возьму.
Я кивнула. И впервые за эти дни расправила плечи. Просто потому, что так стало легче дышать.
Не забудьте подписаться на ТГ-канал 🌱 Вне времени I Экоздоровье 40+!