Друзья, в предыдущей статье «Мистические места Санкт-Петербурга: 10 мест в городе, где можно встретить призрака и остаться в живых» в комментариях задали вопрос: «Почему не упомянули самую известную и страшную легенду — о призраках погибших во время блокады Ленинграда?»
Знаете, блокада Ленинграда во время Великой Отечественной Войны — это самая трагичная история, которая затронула каждого жителя города. И тяжёлая память хранится в каждой семьёй, и призраки у всех свои… Однако в городе действительно есть места, которые вызывают очень гнетущее впечатление, а у тех, кто находится рядом и не знает о том, что здесь ранее было — по сердцу всё равно проплывает холодок…
Безусловно, многие знают о самом большом блокадном крематории — 1-м Кирпичном Заводе, в печах которого с февраля 1942 года были сожжены тела более 100 000 погибших ленинградцев, а пепел ссыпался в близлежашие пруды. Сейчас завода нет, на его месте разбит большой Московский парк Победы, однако на месте его нахождения установлены памятная Ротонда и поминальный крест.
Наверняка многие читали о том, что Храм Спаса на Крови использовался как временный морг, знают, что на Пискарёвском кладбище захоронены сотни тысяч погибших от голода, и ещё в школе проходили, что многие квартиры невольно стали погребальным склепом для жителей, ослабевших от холода и голода.
Но сегодня я бы хотела рассказать о самом страшном месте Санкт-Петербурга, о месте, где дух смерти пропитал болью и скорбью буквально каждый камень.
Самая маленькая улица Петербурга
Васильевский остров. Строгая геометрия линий, сдержанный северный свет, шелест листвы в Румянцевском саду. Туристы проходят мимо неприметного проезда между Первой и Второй линиями, не подозревая, что ступают по месту, где в зиму 1941–1942 годов заканчивался земной путь для десятков тысяч ленинградцев. Это улица Репина — самая узкая улица Санкт-Петербурга, чья ширина составляет всего 5,6 метра.
Эта маленькая улочка появилась сама-собой, градостроители её даже не закладывали в план, однако расположившийся рядом Меншиковский рынок, находившийся в районе современного Румянцевского сада, внёс свои коррективы. Просто на Васильевском острове в сторону этого рынка расположился удобный уклон по которому можно было проще подвозить тяжёлые грузы, ну, а грузчики не стали искать обходные пути и проложили тропу по удобному им маршруту. Позже улочку в итоге перестроили и назвали Соловьёвским переулком, оставив её в плане города. Но никто и не подозревал, какую роль улица сыграет в истории Петербурга…
Самая маленькая улица города — стала самым большим моргом города. Да, в самую страшную зиму 1941–1942 годов на неё свозили трупы с центра Ленинграда…
Голод и Холод — страшнее бомб.
Началом блокады Ленинграда традиционно считается 8 сентября 1941 г., когда немецкие войска захватили Шлиссельбург и была прервана сухопутная связь Ленинграда со всей страной. Однако реально ленинградцы потеряли возможность покинуть свой город почти двумя неделями раньше: железнодорожное сообщение было прервано 27 августа, на вокзалах, в эшелонах на пригородных станциях скопились десятки тысяч людей, ожидавших возможного прорыва на восток.
Но чуда не произошло, и в середине сентября ленинградцы стали возвращаться домой, а транзитные пассажиры были расселены в общежитиях города и ближайших пригородах. Начался самый страшный отсчёт в истории города.
Смертность стала расти с июля 1941 года и первоначально это были жертвы артиллерийских обстрелов и воздушных бомбардировок. Если принять за 100% среднюю цифру умерших в первом полугодии 1941 г. (3738 чел., данные по 15 ЗАГС-ам), то в июле она составила 111%, в августе — 143,6%, в сентябре — 182%, в октябре — 196,7%, т. е. выросла в два раза.
В ноябре 1941 были отмечены первые случаи голодной смерти. В конце месяца участились голодные обмороки на производстве и на улице. С 20 ноября 1941 г. в Ленинграде были установлены самые низкие нормы выдачи хлеба, до 50% которого составляли примеси.
Тогда же резко ухудшилось отоваривание карточек другими продуктами — мукой, крупой, мясом, жирами. Голодные горожане должны были уже в 5 часов утра, а то и с ночи занимать очереди у магазинов, чтобы получить хоть какие-нибудь дополнительные продукты. Всего в ноябре умерли 11 085 ленинградцев, что почти в 3 раза превышало среднемесячный показатель мирного полугодия 1941 г.
А дальше число жертв голода и холода росло. В декабре умер 52 881 человек, потери же за январь–февраль составили 199 187 человек. При этом мужская смертность существенно превышала женскую — на каждые 100 смертей приходилось в среднем 63 мужчины и 37 женщин. К концу войны женщины составляли основную часть городского населения.
Смертность от голода стала массовой. Стала обычной скоропостижная смерть прохожих — на улицах ежедневно подбирали не менее 160 трупов. Специальные похоронные службы ежедневно подбирали только на улицах около сотни трупов. Рыть могилы в промёрзшей земле было тяжело, поэтому команды местной противовоздушной обороны использовали взрывчатку и экскаваторы, и хоронили десятки, а иногда и сотни трупов в братские могилы, не зная имени погребённых.
Самый большой морг
В этих условиях встал вопрос санитарной безопасности. Тела умерших, остающиеся в неотапливаемых квартирах, с наступлением тепла стали бы источником эпидемий, что могло добить осаждённый город. В Центральном государственном архиве Санкт-Петербурга (ЦГА СПб) сохранились документы, подтверждающие организацию временных пунктов сбора тел. Так Исполком Ленгорсовета решением от 2 февраля 1942 г. № 72-с постановил в пятидневный срок произвести вывозку трупов из районных моргов, больниц, госпиталей и их захоронение на городских кладбищах, а также подобрать помещения под районные морги, преимущественно бывшие церкви и общественные здания.
Улица Репина (тогда ещё Соловьёвский переулок) оказалась в эпицентре этих событий. Почему именно здесь? Сыграла роль близкое расположение к набережной Невы, где зимой прокладывали временные дороги для вывоза тел на кладбища (в сторону Серафимовского и позже Пискаревского). при этом рядом располагались вместительные подвалы в домах старой постройки.
Согласно воспоминаниям сотрудников милиции того периода и архивным записям, вскоре после распоряжения Соловьёвский переулок стал использоваться как накопительный пункт — тела свозили сюда со всех окрестных улиц Васильевского острова.
«Тела складывали в подвалах и первых этажах. Ждать саней приходилось днями. Мороз консервировал смерть, но не облегчал боль живых. Узкий переулок превращался в очередь из мёртвых». — из воспоминаний сотрудников милиции Василеостровского сектора (опубликовано в сборнике «Говорит блокадный Ленинград», 1995).
Улица Репина не была единственным местом. Такие пункты были по всему городу. Но концентрация смерти на таком узком пространстве, где тела выкладывались штабелями, а позже — навалом, из-за нехватки траншей на кладбищах, оставила особый след в памяти Васильевского острова.
Узкая дорога в вечность: хроника вывоза
Представьте эту картину: переулок, заметённый снегом. Сквозняк между стенами домов усиливает холод. Санитарные команды, обмотанные ватниками, выносят завёрнутые в простыни тела. Часто это были целые семьи.
Из-за узости улицы грузовики («полуторки») сюда заехать не могли. Использовались лошадиные сани, а когда лошадей не стало — ручные санки-волокуши.
В январе 1942 года на Васильевском острове было зафиксировано множество случаев, когда тела оставались неубранными более 3 суток из-за нехватки транспорта. Именно поэтому Соловьёвский переулок, как тупиковый узел, часто становился местом вынужденного ожидания. И по воспоминаниям очевидцев, вскоре после организации временного морга, высота наваленных тел в переулке достигла высоты второго этажа домов…
«С 16 декабря 1941 г. по 1 мая 1942 г. на Пискаревском кладбище вырыто и захоронено 129 траншей… По неподдающимся проверке данным, на этом кладбище только за два с половиной месяца, т. е. с 1 января по 15 марта 1942 г., похоронено около 200 тыс. покойников» (ЦГА СПб, ф. 2076, оп. 4, д. 63, л. 147–191)
После: когда стены начали «говорить»
Война закончилась. Город восстановили. Соловьёвский переулок был переименован в улицу Репина. Жизнь вернулась в нормальное русло. Но для жителей домов по улице Репина война не закончилась полностью. Именно здесь, после снятия блокады, началась история, которую сухие протоколы не фиксируют, но которую хранят домовые книги и устные рассказы.
В 1950-х и 60-х годах, когда в дома вернули свет и тепло, жильцы стали замечать аномалии. Это не было сразу же записано в милицейские сводки, но фиксировалось в жалобах в ЖЭК и передавалось из уст в уста.
- Непроходящий холод.
Даже в самые жаркие июльские дни, когда асфальт плавился, в арках домов и вдоль узкого проезда веяло могильным холодом. Старожилы говорили: «Земля здесь не оттаяла до конца». Сотрудники коммунальных служб отмечали, что трубы в подвалах этого участка мёрзнут чаще, чем на соседних улицах. - Звук саней.
Ночью, в безветренную погоду, жители верхних этажей слышали характерный скрип полозьев и тяжёлое дыхание лошадей. Хотя лошадей в центре к тому времени уже не было. - Тени в окнах.
В пустых квартирах, ожидающих ремонта, иногда видели силуэты. Не пугающие, а скорее печальные. Будто кто-то ждёт, когда их заберут.
Один из сотрудников ЖЭКа, работавший на улице в 70-е годы, оставил в технической документации любопытную пометку (не официальную, а личную): «При замене труб в подвале нашли личные вещи блокадного времени. Не ценности, а пуговицы, обрывки ткани, бирки с номерами. Когда вынесли их на свет, в подъезде на три дня погас свет, хотя автоматы не выбивало».
Исследователи аномальных явлений называют это «эффектом каменной памяти». Считается, что места массовых страданий и смерти впитывают энергию, которая не рассеивается десятилетиями. А на улице Репина концентрация боли была запредельной. Здесь прощались навсегда. Здесь заканчивался земной путь для тех, кто не дожил до весны 42-го.
Живая память
Улица Репина сегодня — это обычный петербургский проезд. По ней ходят машины, бегают дети, открыты кафе. Но проходя здесь, стоит замедлить шаг. Мы не знаем имён всех тех, кто лежал здесь в ту страшную зиму. В документах они часто значились просто как «неопознанные» или по номерам бирок. Но они были живыми людьми. Они любили, мечтали, верили, что переживут эту зиму.
Исторические документы подтверждают функцию улицы как санитарного узла. Народная память добавляет к этому мистический флёр. Но и то, и другое — об одном. О страшной цене, которую заплатил Ленинград за свою стойкость.
Пусть эта улица останется самой узкой в городе. Чтобы нам было тесно от осознания того горя. И пусть её «мистика» будет не пугалом для туристов, а вечным напоминанием: пока мы помним — они живы.