О возвращении немецких военнопленных из СССР чаще всего говорят коротко и обобщённо. Либо это история о жестоком плене, либо сухая статистика освобождений и дат. Но когда читаешь воспоминания самих людей, картина начинает распадаться на неожиданные детали.
Они ехали домой с готовыми словами в голове, а иногда — с молчанием. Кто-то вспоминал работу и голод, кто-то — книги и разговоры, кто-то — странное чувство, что враг оказался совсем не таким, каким его описывали на войне. Эти рассказы не складываются в единую версию, но именно в этом их ценность.
Вопрос здесь не в том, были ли лагеря тяжёлыми — они были тяжёлыми по определению. Вопрос в другом: что именно немецкие солдаты увидели в СССР и почему после возвращения многие из них говорили не то, чего от них ждали.
Что говорили немецкие военнопленные, когда вернулись из СССР, лучше всего видно не по официальным заявлениям, а по их личным воспоминаниям. Там постоянно всплывает одно и то же: ожидали одного, увидели другое, а потом уже не могли рассказывать прежними словами. И это началось ещё до того, как последние эшелоны ушли на Запад.
Первые партии немецких военнопленных отпустили в Германию уже в 1945-1948 гг. Постепенно из СССР высылали всех нетрудоспособных, потому что такие люди не приносили пользы в восстановлении страны и одновременно требовали расходов на содержание. Финальную точку поставил уже большой политический жест: после исторического визита в Москву канцлера ФРГ Конрада Аденауэра, в сентябре 1955-го, свободу и возможность вернуться на родину получили все остававшиеся в СССР немецкие военнопленные.
Факт-справка: сентябрь 1955 года стал для темы военнопленных переломным моментом именно потому, что решение о возвращении оставшихся было оформлено на уровне переговоров между СССР и ФРГ. До этого освобождение шло волнами и во многом зависело от состояния здоровья и трудоспособности конкретных людей.
Когда они возвращались домой, многие рассказывали не про идеологические лозунги, а про быт и то, как менялось их отношение к стране, которую им годами рисовали как чужую и “нечеловеческую”.
Пожив плечом к плечу с простым народом, они осознали, насколько глубоко были оболванены нацистской пропагандой. Упавшая с глаз пелена идеологии дала увидеть реальный облик советского человека, и это заставляло уважать вчерашнего врага. Эти перемены особенно заметны в мемуарных фрагментах, где авторы описывают не фронт, а лагерь, работу и разговоры.
Клаус Майер, например, вспоминал: «После работы оставались время и силы посещать лагерную библиотеку». Он воевал считанные дни. 20 апреля 1945 года его, 17-летнего выпускника средней школы, отправили на фронт, а через несколько дней он уже стал военнопленным. В таких биографиях особенно заметно, как быстро война ломала привычную жизнь и как резко менялись ожидания, когда человек попадал в плен.
По рассказам Майера, качество питания заключённых немногим уступало рациону охранников. А за перевыполнение рабочей нормы к обычному рациону всегда прилагался бонус - увеличение порции и табака. Он подчёркивал и ещё одну вещь: за прожитые в СССР годы ни разу не столкнулся с ненавистью русских к немцам и попытками отомстить за военные преступления. Это не отменяло тяжёлого режима и самой сути плена, но ломало картинку, к которой многих готовили заранее.
Майер был заядлым книгочеем, и спустя годы это станет частью его профессии: позже Клаус стал историком, профессором университета и доктором философии. Поэтому в памяти у него особенно прочно закрепилась маленькая лагерная библиотека.
Там для пленных собрали неплохую коллекцию книг немецких классиков - Гейне, Шиллера и Лессинга, причём на родном языке. Сам Майер делал оговорку, что эти книги, видимо, специально и заботливо привезли из Германии. На фоне общих лишений такая деталь выглядела неожиданно и запоминалась как отдельный штрих лагерной реальности.
Другой взгляд оставил артиллерист Зигфрид Кнаппе. Он воевал в СССР с июня 1941-го по февраль 1943-го. Затем, уже в 1945 году, участвовал в обороне Берлина и там был взят в плен. В его фронтовой биографии после этого успели появиться Франция и Италия, а затем снова Восточный фронт: 1945 год, оборона Бреслау и Берлина, и снова плен. В этих датах и маршрутах чувствуется, как метало солдата по войне, прежде чем он оказался в лагерной системе.
Кнаппе описывал лагерную повседневность без красивых слов. Жили в обычных убогих бараках, работали по 8 часов в день. Еда была скудной, малоаппетитной и однообразной. Он приводит типичный пример - баланда на бульоне из сваренной в большой кастрюле коровьей головы. При этом хлеб, чай и кофе были в рационе каждый день. На таком контрасте и строятся его выводы: жить можно, но радости в этом нет, и запас сил тает быстро.
Факт-справка: в воспоминаниях многих пленных отдельным маркером условий становится не “сытость”, а уровень заболеваемости. Если люди массово валятся от болезней, значит, питание и быт не держат даже базовый уровень, но если болеют редко, это обычно указывает хотя бы на минимально приемлемый рацион и режим, пусть и при постоянной усталости.
Кнаппе как раз отмечал, что в лагере очень мало болели, и называл это первым признаком рациона, который способен поддерживать иммунитет. Но калорийности всё равно не хватало. По его воспоминаниям, они быстро уставали от физической работы, а в целом работники были “так себе”. И в этих словах слышится не попытка оправдаться, а констатация: силы уходили, организм не вытягивал, а результат труда становился соответствующим.
По мере возвращения военнопленных на родину тон их рассказов постепенно менялся. Если первые впечатления фиксировали быт и питание, то дальше всё чаще появлялась тема отношения советских людей к пленным. Причём именно она ломала ожидания сильнее всего. Многие признавались, что готовились к постоянной жестокости, но на практике столкнулись с куда более сложной и противоречивой картиной.
Немецкие мемуаристы неоднократно отмечали, что охрана в лагерях редко прибегала к открытому насилию. Жёсткость существовала, но чаще она выражалась в дисциплине, требованиях к работе и наказаниях за нарушения режима, а не в избиениях или издевательствах. При этом отношение сильно зависело от конкретного места, времени и людей. В одних лагерях вспоминали сухую, почти равнодушную строгость, в других — вполне человеческие разговоры и помощь в мелочах.
Отдельной темой в воспоминаниях становилась работа. Пленных использовали на восстановлении разрушенных городов, в промышленности, на сельскохозяйственных работах. Многие отмечали, что труд был тяжёлым и изматывающим, но при этом вполне осмысленным. В мемуарах часто звучит мысль: их не гоняли «впустую», а заставляли делать конкретное дело, результаты которого были видны сразу. Для людей, привыкших к фронтовой разрухе, это неожиданно воспринималось как возвращение к хоть какой-то логике жизни.
Некоторые немецкие военнопленные вспоминали и бытовые контакты с местными жителями. Работая за пределами лагерей, они сталкивались с советскими рабочими и крестьянами, которые сами жили небогато и часто делились последним. Эти эпизоды производили сильное впечатление именно потому, что шли вразрез с пропагандистским образом «озлобленного большевика». В воспоминаниях подчёркивалось: люди, потерявшие на войне родных и дома, тем не менее не стремились к личной мести.
Факт-справка: использование труда военнопленных в СССР регулировалось специальными инструкциями НКВД и позднее МВД. Рабочий день, нормы питания и медицинское обслуживание официально привязывались к характеру выполняемых работ и состоянию здоровья, хотя на практике уровень исполнения этих норм сильно различался от лагеря к лагерю.
После возвращения в Германию многие бывшие пленные столкнулись с новой проблемой — их рассказы не всегда хотели слышать. В послевоенной ФРГ и ГДР существовали свои политические рамки, и воспоминания о «не таком уж адском» советском плене иногда воспринимались как неудобные. Часть людей предпочитала молчать, чтобы не выбиваться из общего нарратива, часть — наоборот, фиксировала пережитое письменно, понимая, что личный опыт со временем будет вытеснен готовыми схемами.
Клаус Фритцше оказался в советском плену 20 июня 1943 года. В тот день бомбардировщик «Хейнкель-111», действовавший над Каспием и наносивший удары по советским судам, шедшим из Ирана с грузами лендлиза, был сбит и упал в воду. Стрелок-радист этого экипажа, Фритцше, выжил и попал в плен. Позже он напишет одну из самых известных и подробных книг о своём пребывании в СССР.
Он был полностью уверен, что его ждут пытки и расстрел. Иного представления о русском плене у немецких солдат просто не существовало — таким его рисовала нацистская пропаганда. Реальность оказалась иной. Настолько иной, что первое время плен воспринимался им как сон или абсурд.
Заболевшего Фритцше не только не бросили умирать, но, напротив, старались поставить на ноги как можно быстрее. Звучит конечно странно, но его подкармливали белым хлебом с чёрной икрой — для восстановления сил. Немецкие военнопленные жили в обычных крестьянских домах под Астраханью и работали в сельском хозяйстве. Никаких подвалов, никаких расстрельных команд, никакой мести.
Врач по имени Тамара Николаевна подарила Клаусу учебник русского языка. Уже через месяц он начал переводить газетные статьи. Позже условия стали тяжелее. Фритцше направили в Нижегородскую область, где он работал на торфозаготовках, железной дороге, лесоповале, на химическом производстве. Питание стало скудным. Его вес снизился с 72 до 46 килограммов. Зимой он перенёс цингу — типичную для лагерей болезнь того времени. Спасались от неё простым, но действенным способом: отваром хвои, который давали заключённым.
Но даже в этих условиях судьба Фритцше сложилась иначе, чем он ожидал. Его способность к языкам быстро заметили. За несколько лет он в совершенстве выучил русский и стал профессиональным переводчиком. Это дало ему более привилегированное положение и, главное, профессию, которая определила всю его дальнейшую жизнь.
В марте 1947 года в его судьбе появился ещё один поворот. В лагерь под Сормово, где содержались пленные, приехал творческий коллектив Дома культуры Ленинского района Нижнего Новгорода с концертом. Среди участников была Жанна Воронцова. Между ней и Клаусом завязался роман. Немецкий военнопленный и русская девушка полюбили друг друга — без показных жестов и без громких слов, просто как два живых человека.
Спустя много лет Фритцше, уже состоявшийся переводчик и писатель, неоднократно приезжал в СССР, а затем и в Россию. Он разыскивал тех, кто был ему дорог в годы плена, и находил их. В том числе и Жанну. Они долгие годы переписывались, несмотря на то, что у каждого сложилась своя семья, и несколько раз встречались уже после войны.
Оценивая пережитое, Фритцше говорил прямо: «Разница между содержанием пленных в Союзе и в Германии — колоссальная. В Германии была идеология на уничтожение людей: считалось, что в мире десятки миллионов “лишних” русских, не имеющих права на жизнь. Нас же не убивали и обращались с нами по-человечески».
⚡Ещё материалы по этой статье можно читать в моём Телеграм-канале: https://t.me/two_wars
Попытки объяснить это исключительно политическим расчётом он отвергал. По его словам, дело было не в желании улучшить имидж, а в другом — в способности к великодушию и состраданию к побеждённому. Качестве, которое он считал свойственным русскому народу.
Это Владимир «Две Войны». У меня есть Одноклассники, Телеграмм. Пишите своё мнение! Порадуйте меня лайком👍
А какие истории о пленных немцах Вы знаете?