Виктор принёс мне кофе на работу в третий раз за неделю, и я поняла — всё, приплыли. Мужчина в костюме, пахнущий хорошим одеколоном, с седыми висками и внимательными глазами. Шестьдесят два года, но держится так, будто ему сорок пять. Я, пятьдесят восемь, после развода уже три года одна, особо не рассчитывала на новые романы. А тут — цветы к празднику, комплименты без пошлости, разговоры о театре.
— Галина, давайте сходим куда-нибудь пообедать, — предложил он в пятницу, когда я закрывала бухгалтерию. — Знаю одно место, там готовят утку с яблоками так, что пальчики оближешь.
Я засмеялась. Мне нравилось, что он не торопится, не давит. Что звонит, когда обещает, и не исчезает на три дня без объяснений, как мой бывший. Виктор был... надёжным. Вот именно это слово крутилось в голове.
— Давайте, — согласилась я. — Только не в эту субботу, у меня внучка приезжает.
— Тогда в воскресенье. Заеду за вами в час дня.
Он заехал ровно в час. Я надела бежевое платье, то самое, которое дочь называет «мамино боевое», и туфли на невысоком каблуке. Виктор кивнул с одобрением:
— Вы прекрасно выглядите.
Ресторан оказался действительно хорошим — не помпезным, но с белыми скатертями и официантами, которые двигались бесшумно. Виктор заказал утку, я — судака. Мы говорили о работе, о детях. У него дочь, тридцать пять лет, работает в какой-то IT-компании. У меня сын, сорок один, живёт в другом городе.
— Катя очень хотела с вами познакомиться, — сказал Виктор, когда нам принесли основное блюдо. — Я ей много о вас рассказывал.
Я улыбнулась, но что-то кольнуло внутри. Рано, подумала я. Слишком рано знакомиться с детьми. Мы же всего месяц общаемся.
— Она здесь, — добавил Виктор, и я подняла глаз от тарелки.
Высокая женщина в чёрном брючном костюме шла к нашему столику. Светлые волосы собраны в тугой хвост, макияж безупречный, улыбка натянутая, как струна. Она не смотрела на меня — она меня сканировала.
— Папа, — она поцеловала Виктора в щёку и села рядом с ним, даже не дождавшись приглашения. — Значит, это Галина?
— Катя, познакомься, — Виктор выглядел довольным. — Галина Петровна, моя дочь Екатерина.
— Очень приятно, — я протянула руку. Катя пожала её кончиками пальцев, словно боялась испачкаться.
— Папа говорит, вы бухгалтер, — Катя подозвала официанта, заказала минеральную воду. — Работаете в строительной фирме?
— Да, уже двадцать лет.
— Понятно. — Она отпила воды. — А живёте одна?
Виктор дёрнулся:
— Катя, при чём здесь...
— Папа, мы же взрослые люди, — она улыбнулась, но глаза остались холодными. — Галина Петровна, вы не обижаетесь на прямые вопросы? Просто я очень беспокоюсь за отца. Он у меня доверчивый, мягкий. После маминой смерти прошло всего два года.
Я положила вилку. Судак вдруг перестал казаться вкусным.
— Я понимаю вашу заботу, — сказала я спокойно. — Но мы с вашим отцом просто...
— Просто встречаетесь, я знаю, — Катя кивнула. — Папа, ты ей рассказывал про квартиру?
Виктор побледнел.
— Катя, прекрати.
— Про какую квартиру? — я посмотрела на него.
— У папы трёхкомнатная квартира в центре, — Катя говорила быстро, чётко, как на совещании. — Мама оставила ему в наследство. Рыночная стоимость — около пятнадцати миллионов. Папа живёт один, я предлагала переписать на меня, но он отказывается.
— Екатерина! — Виктор стукнул ладонью по столу. Несколько посетителей обернулись.
— Что? — она пожала плечами. — Галина Петровна имеет право знать. Я просто хочу понять — на кого записана ваша квартира? Есть ли у вас дети, которые могут претендовать? Или, может быть, вы уже думаете о том, как...
Я встала. Ноги подкашивались, но я заставила себя выпрямиться.
— Извините, — сказала я тихо. — Мне нужно выйти.
— Галина, подождите! — Виктор схватил меня за руку, но я высвободилась.
Я шла к выходу, не оглядываясь. Сумочка тряслась в руках. За спиной раздался голос Виктора — он что-то говорил дочери, резко, зло. Катя отвечала спокойно, почти ласково. Дверь ресторана распахнулась, и меня окатило весенним воздухом.
На улице я остановилась, прислонилась к холодной стене. Достала телефон — вызвать такси. Руки дрожали.
— Галина Петровна!
Виктор выскочил следом, без пиджака. Рубашка помялась, лицо красное.
— Простите её, она не хотела... Она просто волнуется, понимаете? После смерти жены Катя очень изменилась, стала какой-то...
— Жадной? — я посмотрела ему в глаза. — Или просто честной?
Он открыл рот, но ничего не сказал.
Я остановилась у подъезда, глядя на его растерянное лицо. Виктор стоял передо мной без пиджака, в мятой рубашке, и впервые за месяц нашего знакомства выглядел не как уверенный мужчина в расцвете сил, а как уставший человек, которого только что публично унизили.
— Поднимемся ко мне? — предложил он тихо. — Чай попьём, поговорим спокойно.
Я должна была отказаться. Здравый смысл кричал: беги, Галина, беги от этой семейки, пока не поздно. Но я кивнула. Может, потому что мне действительно было любопытно. А может, потому что в его глазах читалась такая боль, что просто развернуться и уйти казалось жестокостью.
Квартира оказалась именно такой, как я представляла по рассказам Виктора. Светлая, просторная, с высокими потолками и старым паркетом. На стенах — фотографии в деревянных рамках: Виктор с женой на фоне моря, молодая Катя в выпускном платье, семейные праздники. Пахло чем-то знакомым, уютным — лавандой, наверное. Саше́.
— Жена любила эти штуки развешивать, — Виктор проследил за моим взглядом. — Я так и не убрал. Катя говорит, надо всё выбросить, сделать ремонт. Современный такой, минималистичный.
Он поставил чайник, достал из шкафа две чашки. Руки дрожали — я заметила, как звякнула ложечка о фарфор.
— Галина, я не знал, что она придёт, — начал он, не поворачиваясь. — Честное слово. Я просто упомянул, что мы идём в ресторан, а она... она сама решила.
— Виктор, — я села за стол, — ваша дочь считает меня охотницей за квартирами. И, судя по всему, небезосновательно так считает.
Он обернулся резко:
— Что? Нет! Просто после смерти Людмилы Катя стала... параноидальной. У неё был неудачный брак, развод тяжёлый. Бывший муж отсудил половину квартиры, которую она купила на свои деньги. С тех пор она везде видит корыстных людей.
Чайник закипел. Виктор разлил воду по чашкам, пододвинул мне сахарницу.
— Знаете, что она мне сказала в ресторане, когда вы вышли? — он сел напротив, посмотрел в глаза. — Что я старый дурак, который повторяет ошибки молодости. Что женщины в вашем возрасте ищут только одного — финансовой стабильности. Что вы прицепитесь ко мне, а через год начнёте требовать прописку, потом долю в квартире...
Я отпила чай. Горячо. Обжигающе.
— И что вы ей ответили?
— Что она не имеет права так говорить о человеке, которого не знает.
— Но она-то знает, — я поставила чашку. — Знает таких, как я. Пятьдесят восемь лет, одна, съёмная квартира, пенсия через два года. Сын живёт в Москве, внуков не показывает. Идеальная кандидатура, правда?
Виктор побледнел:
— Вы так о себе думаете?
— Нет, — я покачала головой. — Но ваша дочь — да. И знаете что? Я её понимаю.
Он вскочил, прошёлся по кухне. За окном сгущались сумерки, в комнате становилось темно, но свет он не включал.
— Два года назад, когда Людмила умерла, — заговорил он тихо, — Катя сразу приехала. Жила здесь три месяца. Готовила, убирала, заставляла меня есть. Я был как в тумане. А потом она начала говорить про квартиру. Что надо переоформить на неё, пока я в здравом уме. Что это будет правильно, логично. Что я всё равно один, а ей нужна жилплощадь побольше.
Он остановился у окна, прислонился лбом к стеклу.
— Я отказал. Сказал, что квартира — это последнее, что осталось от Людмилы. Что я пока жив, и мне есть где жить. Катя обиделась. Перестала приезжать. Звонит раз в неделю, по воскресеньям, и то из вежливости.
— А потом появилась я, — закончила я за него.
— Да. — Он повернулся. — И знаете, что самое страшное? Я действительно подумал, что Катя права. Что вы, может быть, и правда...
Я встала. Сумка тяжело висела на плече.
— Спасибо за честность, — сказала я ровно. — И за чай.
— Подождите! — Виктор шагнул ко мне. — Я не это хотел сказать! Я просто... я запутался. Мне шестьдесят два года, я вдовец, у меня взрослая дочь, которая считает меня идиотом. И тут вы. Умная, красивая, самодостаточная. Почему вы вообще согласились со мной встречаться?
Вопрос повис в воздухе. Я стояла в полутёмной прихожей и вдруг поняла, что сама не знаю ответа. Почему? Потому что он первый за много лет пригласил меня в театр? Потому что был вежлив, внимателен, не лез с пошлостями на второй встрече? Или потому что мне самой стало страшно от пустой квартиры, куда возвращаешься вечером и где никто не спросит, как прошёл день?
— Я не знаю, — призналась я. — Но точно не из-за вашей квартиры.
Телефон в сумке завибрировал. Я достала — сообщение от неизвестного номера.
«Галина Петровна, это Екатерина. Нам нужно поговорить. Наедине. Завтра, час дня, кофейня "Шоколад" на Ленина. Прошу вас, это важно».
Виктор смотрел на меня вопросительно.
— Ваша дочь, — я показала экран. — Хочет встретиться.
Он прочитал, и лицо его стало жёстким:
— Не ходите. Она скажет что-нибудь ужасное, и вы...
— Я пойду, — перебила я.
Кофейня «Шоколад» оказалась одной из тех, где пахнет корицей и играет джаз. Я пришла на десять минут раньше, заказала американо и села у окна. Снег за стеклом падал крупными хлопьями, прохожие ёжились в куртках, а я думала о том, зачем согласилась на эту встречу.
Екатерина появилась ровно в час. В сером пальто, с кожаной сумкой на плече — деловая, собранная, без вчерашней истерики в глазах. Она огляделась, увидела меня и подошла, сбрасывая снег с волос.
— Спасибо, что пришли, — сказала она, садясь напротив. — Я не была уверена.
— Я тоже, — призналась я.
Официантка принесла ей капучино. Екатерина долго крутила в руках чашку, глядя в пенку.
— Вчера я была не права, — начала она тихо. — Не должна была так с вами разговаривать. Но вы должны понять... это не первый раз.
Я молчала, давая ей договорить.
— После смерти мамы к папе стали липнуть женщины. — Екатерина подняла глаза. — Первая была соседка снизу. Принесла пирог, потом ещё один, потом стала заходить каждый день. Через месяц намекнула, что ей тяжело одной, что хорошо бы объединить квартиры. Вторая — из его шахматного клуба. Милая такая, интеллигентная. Через три встречи попросила денег в долг на операцию сыну. Двести тысяч. Папа дал. Сын, как выяснилось, был здоров, а она просто исчезла.
Я отпила кофе. Он был горьким.
— И вы решили, что я третья.
— Я решила, что вы умнее, — поправила Екатерина. — Те были примитивными. А вы... вы другая. Образованная, самостоятельная, не лезете сразу с просьбами. Идеальная стратегия.
В её голосе не было злости — только усталость. Я посмотрела на неё внимательнее: синяки под глазами, тонкие морщинки у губ, дешёвое кольцо на безымянном пальце.
— У вас самой квартирный вопрос, — сказала я негромко.
Она вздрогнула, отвела взгляд.
— Мы с мужем снимаем однушку на окраине. Двое детей, восемь и четыре года. Ипотеку не дают — у него когда-то были долги, кредитная история испорчена. Папина квартира — трёшка в центре. Там могли бы жить мы все. Дети ходили бы в нормальную школу, а не в ту, где в классах по сорок человек.
— И вы попросили его переоформить квартиру на вас.
— Я попросила его подумать о внуках! — в голосе Екатерины прорезалась обида. — О будущем. Ему шестьдесят два, он уже на пенсии. Зачем ему трёхкомнатная квартира одному? Он может жить с нами, мы бы за ним ухаживали, дети были бы рядом...
— Но это его квартира, — перебила я. — Его жизнь. Его право решать.
Екатерина резко поставила чашку. Пролилось несколько капель.
— Легко говорить, когда у самой ничего нет, — её голос стал жёстче. — Вы снимаете. У вас нет детей на шее. Вам терять нечего, вот и рассуждаете о правах.
Я встала. Сумка соскользнула с колен, я подняла её, застегнула куртку.
— Вы правы, — сказала я спокойно. — У меня нет трёшки в центре. Есть съёмная однушка на четвёртом этаже без лифта. Есть сын, который звонит раз в месяц и просит не приезжать, потому что невестке неудобно. Есть работа в библиотеке, где платят двадцать две тысячи. И есть ещё два года до пенсии, которой хватит на коммуналку и гречку. Так что да, мне терять нечего. Кроме самоуважения.
Я развернулась к выходу, но Екатерина окликнула меня:
— Подождите. Я не закончила.
В её голосе появилось что-то новое — не злость, не обида. Страх.
Я обернулась. Она сидела, сжав руки в замок, и смотрела на меня так, будто я была последней надеждой.
— Три месяца назад папа упал дома. Лежал на полу четыре часа, пока соседка не услышала. Сотрясение, перелом руки. Врачи сказали — повезло, что не хуже. А если бы? Если бы он умер там, один, и я бы узнала только через несколько дней?
Её голос дрогнул.
— Я не хочу его квартиру ради денег. Я хочу, чтобы он был не один. Понимаете? Чтобы рядом кто-то был. Но он упрямый, гордый. Отказывается переезжать к нам. Говорит, что не хочет мешать. И тут появляетесь вы.
Я медленно вернулась к столу, села.
— И что вы хотите от меня?
Екатерина достала из сумки конверт, положила на стол.
— Здесь пятьдесят тысяч рублей, — сказала она ровно. — Уходите. Скажите папе, что передумали, что не готовы к отношениям. Просто исчезните. А эти деньги — вам. На первый-последний за новую квартиру, на что угодно.
Я смотрела на конверт. Белый, плотный, явно с деньгами внутри. Пятьдесят тысяч. Два месяца моей зарплаты.
— Вы серьёзно?
— Абсолютно. — Екатерина придвинула конверт ближе. — Я защищаю отца. Делаю то, что должна. И если вы действительно не охотитесь за его квартирой, вы поймёте меня и уйдёте. А если...
Она не договорила, но смысл был ясен.
За окном сгустились сумерки. В кофейне зажгли лампы, и жёлтый свет упал на конверт между нами — граница, которую надо было либо перейти, либо нет.
Я протянула руку.
Я взяла конверт. Пальцы скользнули по гладкой бумаге, почувствовали толщину — там действительно были деньги. Пятьдесят тысяч. Два месяца работы в библиотеке, где я расставляю книги, которые никто не читает, и улыбаюсь посетителям, которых становится всё меньше.
Екатерина выдохнула. На её лице мелькнуло облегчение — она уже решила, что я соглашусь.
Я положила конверт обратно на стол. Придвинула к ней.
— Спасибо, нет.
Облегчение сменилось непониманием.
— Что?
— Я не возьму эти деньги. И не уйду от вашего отца.
Екатерина откинулась на спинку стула. Пауза затянулась. За соседним столиком кто-то засмеялся — громко, беззаботно.
— Значит, вам мало пятидесяти тысяч, — сказала она наконец. Голос стал тише, жёстче. — Сколько? Сто? Двести?
— Дело не в сумме.
— Тогда в чём? — она наклонилась вперёд. — Вы действительно думаете, что папа в вас влюблён? Что это любовь? Он одинокий пожилой мужчина, который цепляется за первую, кто проявила внимание. Через полгода он остынет, и вы останетесь ни с чем.
Я достала из сумки телефон, положила на стол рядом с конвертом.
— Три недели назад ваш отец рассказал мне про тот случай. Когда упал. Сказал, что лежал на полу и думал — если сейчас умрёт, то кто узнает первым. Соседка? Или вы, когда через неделю позвоните спросить, как дела.
Екатерина побледнела.
— Это нечестно.
— Нет, это правда. Он сказал, что вы звоните раз в неделю. По воскресеньям. Ровно в десять утра. Пять минут разговора: как здоровье, как погода, целую, пока. А потом тишина до следующего воскресенья.
— У меня двое детей! — голос Екатерины сорвался. — Работа, дом, муж! Я не могу каждый день...
— Я не сужу вас, — перебила я. — Я просто объясняю, почему не уйду. Ваш отец не цепляется за первую встречную. Он просто устал быть один.
Она схватила конверт, сунула обратно в сумку. Движения резкие, злые.
— Вы совершаете ошибку.
— Возможно. Но это будет моя ошибка.
Я встала, накинула куртку. Екатерина сидела неподвижно, глядя в пустую чашку. На её лице читалась не злость — растерянность. Будто она готовилась к одному разговору, а получился совсем другой.
У выхода я обернулась.
— Ваш отец приглашал вас и внуков в гости в прошлом месяце. На день рождения старшего. Вы отказались, потому что у мужа была командировка, и вам не с кем было оставить младшего. Но Михаил Петрович сказал мне, что у него трёхкомнатная квартира. Места хватило бы всем.
Я вышла на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, и я поняла, что дрожу. Не от холода — от того, что только что сделала. Отказалась от денег, которые могли решить половину моих проблем. Вступила в конфликт с дочерью человека, к которому испытываю чувства.
Телефон завибрировал. Сообщение от Михаила Петровича: "Катя написала, что встретилась с вами. Сказала, что вы очень милая и воспитанная женщина. Я рад. Может, завтра погуляем в парке?"
Я перечитала сообщение дважды. "Милая и воспитанная". Екатерина не сказала отцу про конверт. Не рассказала про разговор. Соврала.
Я набрала ответ: "С удовольствием. В два часа?"
Ответ пришёл мгновенно: "Отлично. Я куплю тот пирог, который вы любите, из кофейни на углу."
Я улыбнулась. Он запомнил. Запомнил, что я люблю вишнёвый пирог с корицей, хотя я упомянула об этом один раз, вскользь.
Дома я заварила чай, села у окна. За стеклом моросил дождь, размывая огни города. Я думала о Екатерине. О её страхе, что отец умрёт один. О том, что она предложила деньги, потому что не знала другого способа защитить его. О том, что в её голосе, когда она говорила про внуков, была настоящая боль.
И о том, что всё это не отменяет одного простого факта: Михаил Петрович имеет право жить свою жизнь. Право на чувства. Право на то, чтобы рядом был кто-то, кто останется не ради трёшки в центре, а просто потому что хочет.
Телефон снова завибрировал. Незнакомый номер.
"Это Екатерина. Я попросила у папы ваш телефон. Хочу извиниться за сегодня. Я была неправа. Просто очень боюсь за него. Если вы действительно не из-за квартиры — прошу, позаботьтесь о нём. Он хороший человек. Лучший, которого я знаю."
Я смотрела на экран. Потом набрала ответ.
"Я позабочусь. Обещаю."
И добавила:
"А вы приезжайте в гости. С детьми. Ваш отец скучает по внукам. Очень."
Ответа не было долго. Потом пришло короткое: "Хорошо."
Я допила остывший чай. За окном дождь кончился, и между туч проглянула луна. Я не знала, что будет дальше. Не знала, сложатся ли у нас с Михаилом Петровичем отношения. Не знала, найдёт ли Екатерина способ быть ближе к отцу. Не знала даже, правильно ли я поступила, отказавшись от денег.
Но я знала одно: сегодня я не предала себя. Не продала чувства. Не испугалась.
И этого, как оказалось, достаточно, чтобы спать спокойно.