— Пап, смотри, смотри! — тянул его за руку сын.
Посмотреть и в самом деле было на что — красавица антилопа-тунга кормила своего детеныша, он был не больше взрослой кошки, от силы месяца полтора-два.
— Пап, ты чего? Тебе не нравится? — теребил его сын.
— Ну что ты, как такая прелесть может не нравиться!
Санька бегал с места на место, выискивая лучший ракурс для съемки. К десятилетию дед подарил ему видеокамеру.
— Не суетись, встань вон там, — посоветовал Владислав Александрович. — Снимай спокойно, а я посижу, что-то нога сегодня ноет. К дождю, наверное.
— Пап, ты устал?
— Да нисколько, просто посижу, пока ты снимаешь.
Он сел в тени на лавочку, благо они тут стояли на каждом шагу. Как странно, он никогда не вспоминал ту девочку, младшую сестренку своей давней подруги. Когда он расстался с Алиной, той девочке было от силы лет тринадцать. Как же ее звали? Не помню, надо же... Он улыбнулся.
А с какой стати мне ее помнить? Да и сейчас я вспомнил о ней, только увидав совсем близко от входа в Берлинский зоопарк семейство жирафов. Их детеныш, трогательный и прекрасный, сразу напомнил ему сестру Алины, как она когда-то напоминала ему такого вот жирафенка — поподростковому нелепая, голенастая, с необыкновенно длинной шеей и огромными карими глазами с длиннющими густыми ресницами. Она дичилась его, громко и неестественно смеялась, а Алина утверждала, что девчонка к нему неравнодушна. Как же все-таки ее звали? Убей бог, не помню. Интересно, какой она стала? Могла превратиться в красавицу, а могла и в уродину. А впрочем, бог с ней.
— Пап, пошли дальше! — Пошли!
Эта прогулка с сыном доставляла ему невероятное удовольствие. Они не так уж часто видятся. После гибели Риты родители Влада забрали Саньку к себе, ему тогда было четыре года. Мальчик обожал деда с бабкой, а Владислав Александрович частенько уезжал, и, бывало, надолго. И жил он отдельно, так постановила мама.
— Владя, ты взрослый мужчина, тебе необходимо отдельное пространство.
— Нет, ему надо жить со своим сыном, — возражал отец, — а баб водить может на это самое отдельное пространство. Ты вспомни, как мы когда-то жили, ни о каком, мать его, пространстве даже и не мечтали.
— И что в этом было хорошего? — вскидывалась мать. — Ты бы еще вспомнил, как рос в бараке...
— Ну и что? И, между прочим, вырос в приличного человека, не чета этим нынешним, — ворчал отец.
Но с Людмилой Васильевной спорить не имело смысла, и это знали все члены семьи. И, кстати, покойная Рита обожала свекровь.
«Твоя мама самый справедливый человек из всех, кого я знаю», — говорила она.
Нелепая смерть жены, талантливого детского хирурга, совершенно выбила его из колеи больше чем на год. Рита поехала навестить тетку, единственную свою родственницу, и погибла с нею вместе — на полигоне неподалеку взорвался склад боеприпасов, и домик тетки накрыло взрывной волной. Как я мог отпустить ее, казнил он себя. Он не любил эту самую тетку, злую и склочную особу, но Рита настояла: у тетки юбилей — 60 лет, и кто ж ее поздравит, если не я? Вот и поздравила...
Фейерверк был тогда на всю область. Едва услышав эту новость, он стал звонить жене, но ответа не было, и он вдруг почувствовал, что никогда больше не услышит голоса жены, не увидит ее прелестной, чуть рассеянной улыбки... И сын будет расти без матери.
В отличие от мамы жизнь оказалась чудовищно несправедлива. Но сейчас, когда он выбрался с сыном на десять дней в Берлин, может, и не самое подходящее место для летнего времени, но у него здесь были еще и дела, Владислав Александрович вдруг ощутил, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.
А уж восторгу Саньки не было предела, хотя он не раз уже бывал за границей с бабкой и дедом — в Греции, Испании, Италии. Но там дед с безумным энтузиазмом таскал внука по музеям и историческим достопримечательностям.
— Пап, скажи, а в Берлине обязательно по музеям ходить? — осторожно спросил Санька еще в Домодедове и вытащил из рюкзачка записку с перечислением всех мест, которые дед непременно велел им посетить. Владислав Александрович пробежал глазами записку, засмеялся, скомкал ее и стал озираться в поисках урны, в которую можно было бы запустить этот бумажный шарик.
— Пап! — просиял Санька. — Круто! Но дед рассердится.
— Слушай, сын, у деда свои привычки и принципы, которых он любит придерживаться в поездках, а у меня свои, для меня на отдыхе главное — не делать того, чего не хочется. Усек?
— Ага! — возликовал Санька.
— Значит, программа у нас такая — никакой программы. Будем ходить, куда захотим, но завтра с утра предлагаю пойти в зоопарк, кстати, от нашего отеля до него пять минут ходу. Устраивает?
— Ура! Пап, а у меня идея!
— Выкладывай!
— Я буду снимать на камеру фильм «Мы в Берлине».
— Пока не слишком оригинально.
— Ты не дослушал. Будем сниматься у входа в те музеи, куда дед велел сходить, а внутри ведь снимать все равно не разрешают? Правда же?
Владислав Александрович расхохотался:
— То есть предлагаешь снимать фуфло?
— Пап, ну это же для дедушки. И потом я все могу найти в Интернете... Разве не клевая идея, а, пап? — как-то сник Санька.
— Честно сказать, не очень.
— Да я все понимаю, — вздохнул Санька, — это вроде как обман выйдет...
— Ладно, сын, не парься, нет таких детей, которые хоть самую чуточку не врали бы взрослым. И не будем мы снимать это фуфло. Я сам поговорю с папой. Наша задача — отдых и удовольствие! А в августе ты поедешь отдыхать с дедом, он тебя уж потаскает по музеям. Просто надо стараться вообще в жизни врать по возможности меньше.
— Пап, а ты тоже не любишь музеи?
— Честно? Не очень.
— Тебя в детстве дед замучил?
— Именно! — рассмеялся Владислав Александрович и щелкнул сына по носу.
— А ты, пап, больше бабушкин сын, чем дедушкин.
— Пожалуй, ты прав.
Они с Санькой друзья — и это главное. И надо постараться сохранить эту дружбу. Парень растет, и искренняя дружба с отцом может уберечь его от многих ошибок надвигающейся юности. Он сам не был дружен со своим отцом.
— Проголодался? — спросил он сына.
— Нет, я так за завтраком налопался!
— И мороженого не хочешь?
— Нет. А ты что, голодный?
— Да нет, просто чего-нибудь вкусненького хочется. О, я знаю! Сейчас мы с тобой зайдем в КаДеВе и там наверху съедим одну штуку…
— А что такое КаДеВе?
— Очень шикарный магазин. Заодно посмотрим подарок для бабушки.
— Ох, да! У нее же день рождения скоро. А какой подарок?
— Говорю же — посмотрим.
Санька приуныл. Ходить по магазинам он не любил. Но тут его осенила спасительная мысль.
— Пап, я знаю, что надо купить бабушке!
— Серьезно? И что же?
— Махровый халат! А то она говорит, он у нее доисторический.
— Санька, ты гений! — обрадовался Владислав Александрович.
— Только, пап, он должен быть легкий, а то в прошлом году ей подарили халат, а она его деду отдала, сказала, у нее нет сил носить такую тяжесть.
— Санька, да тебе цены нет!
Они долго и с удовольствием бродили по залу — ведь у них была ясная цель. Выбор был велик, но в результате они обнаружили то, что нужно — халат из тонкой шелковистой махры темно-лилового цвета. Санька ликовал:
— Какая красотища, папа!
— Бабушка в этом будет похожа на епископа!
— Почему?
— Видишь ли, католические епископы носят лиловые сутаны, а впрочем, бабушке всегда шел лиловый.
В дополнение к халату были куплены еще махровые шлепанцы и набор лиловых полотенец.
— Да, в наши с тобой чемоданы это не влезет, придется купить еще сумку, — со смехом констатировал Владислав Александрович. — А сейчас надо отнести все это в гостиницу.
— Ну и что? Тут же совсем недалеко.
— Нет, дружище, ты как хочешь, а я просто жажду сожрать огромную порцию клубники со взбитыми сливками. Я это заслужил!
— И я! И я! — закричал Санька.
Ия! Ее звали Ия, почему-то вдруг возликовал Владислав Александрович. Они поднялись на последний этаж, где находился ресторан.
— Ну, какие будут пожелания?
— Ты же обещал клубнику со сливками!
— Заметано! Садись и сторожи бабушкину махру.
Это был ресторан самообслуживания.
— А может, хочешь сперва чего-нибудь посущественнее?
— Нет! Хочу огромную порцию клубники!
— Правильно, сын!
Порции и в самом деле были громадные. Они уплетали клубнику со сливками, и им было так хорошо и весело!
Читайте продолжение в книге Екатерины Вильмонт “У меня живет жирафа” (16+).
