Ремонт в доме свекрови начался с ссоры. Она стояла в дверях своей спальни, будто часовой у границы, и её тонкие губы были сжаты в белую ниточку.
— Я сказала, Анна, шкаф не трогать. Там личные вещи.
— Маргарита Степановна, но нам нужно проверить проводку в этой стене, — попыталась я говорить мягко. — Я всё аккуратно переложу.
— Нет. Это моя комната. И здесь мои правила.
Она захлопнула дверь прямо у меня перед носом. Я сжала кулаки, чувствуя, как знакомый ком обиды подкатывает к горлу. Всё в этой женщине было правильным, холодным, непроницаемым.
На следующий день, пока она ушла в поликлинику, я всё же зашла в комнату. Решение проверить проводку было лишь предлогом. Мне нужно было доказать самой себе, что я имею здесь право на что-то. Я двигала массивный шкаф, и он с неприятным скрипом отъехал от стены. За ним, в пыльной нише, лежала картонная папка.
Первой сверху лежала пожелтевшая фотография. Девушка с бесшабашной копной чёрных кудрей и гитарой в руках смеялась, сидя на перилах где-то у моря. Это была не Маргарита Степановна. Это не могла быть она. Под фото — стопка исписанных листов и тонкая тетрадь в синем коленкоре. Дневник.
«3 августа 1972 года. Сегодня меня вызвали «на ковёр». Опять за «идеологическую незрелость в творчестве». Прочитали моё стихотворение «Свобода — это ветер» и сказали, что ветер у меня дует не в ту сторону. Спросили, где я видела такую свободу. Я ответила: «Внутри». Комсомольский билет на столе у них лежал, красный, как кровь…»
Я читала, затаив дыхание. Её слова были острыми, живыми, полными тоски. Здесь была девушка, мечтавшая о море, писавшая стихи и влюблённая в кого-то по имени Виктор.
«10 сентября 1972. Витя сказал, что нам нужно «расставить приоритеты». И он выбрал карьеру. А мне отец сказал: «Хватит позорить семью своими бумагомараниями». Сожгла сегодня половину тетрадей. Гитарные струны порвались со звуком, похожим на крик».
Последняя запись была сделана уже другим, твёрдым почерком: «Вышла замуж за Сергея. Он работник райкома. Солидный. Гитару продала. Ветер больше не дует. Конец».
И тут дверь скрипнула. Я вздрогнула и обернулась. На пороге стояла Маргарита Степановна. Лицо её было цвета пепла. Она смотрела не на меня, а на синюю тетрадь в моих руках.
— Положи, — её голос был тихим и хриплым. — Это не твое.
— Я… я нечаянно. Шкаф двигала…
— Ты что, читала? — она сделала шаг вперёд, и в её глазах мелькнул настоящий ужас.
Вместо привычной злости я почувствовала колющую жалость.
— Я прочитала. Про стихи. И про Виктора. Про ветер…
— Никакого ветра не было! — она резко выхватила тетрадь из моих рук, прижимая её к груди. — Глупости молодой дуры. Вздор.
— Почему вы мне никогда… почему вы так со мной? — вырвалось у меня. — Я ведь тоже… Я пишу, у меня блог о путешествиях, а вы называете это чепухой.
— Чтобы ты не наделала таких же ошибок! — вдруг крикнула она. И замерла, словно испугавшись собственной искренности.
— Вы сожгли свои тетради, — тихо сказала я. — Но эту — спрятали.
Она медленно опустилась на краешек кровати, словно все силы её покинули.
— Не смогла, — прошептала она. — Дура. Надо было сжечь.
— Не надо было, — я села рядом, осторожно. — Маргарита Степановна… Рита.
Она вздрогнула, услышав это забытое имя.
— Он… Витя… Нашёл вас потом?
Она покачала головой.
— Нет. И слава богу. У него была хорошая карьера. А я… я вырастила сына. Построила нормальную жизнь. Правильную жизнь.
— Счастливую? — рискнула я спросить.
Она долго смотрела в окно, на плотные шторы.
— У меня есть сын. И теперь… теперь есть ты. Которая без спроса лезет в чужие шкафы, — в её голосе послышались неожиданные нотки тепла. Она протянула мне тетрадь. — Забери. Выброси. Или… нет. Прочитай до конца. Может, поймёшь, зачем я всё время ворчу на тебя. Завидую, наверное, — она горько усмехнулась. — Глупая старуха.
Я взяла тетрадь. Не как трофей, а как тяжёлое и дорогое наследие.
— Давайте чай пить, — предложила я. — А я… я вам потом свои стихи почитаю. Только никому.
Она кивнула, и впервые за все годы нашей холодной войны её рука легла поверх моей на короткую, робкую секунду. Будто мост, построенный через бездну целой жизни.