Сначала были стихи. Роман Габриа поставил в театре «Мастерская» спектакль-поэму «Пастернак»

Сначала были стихи, которые режиссер написал о поэте. Не стилизация, не интерпретация, не эхо творчества Пастернака — попытка освоить его образную систему, способ стихосложения.

Габриа очень точно уловил саму суть рождения поэтических строк из очень конкретных, бытовых, впитанных всеми пятью чувствами деталей.

Лист смородины груб

и матерчат.

В доме хохот и стекла звенят,

В нем шинкуют, и квасят,

и перчат,

И гвоздики кладут в маринад, — так писал Пастернак.

Вокруг пустынно. В стены

дачи

локтем вжимается порог,

и год бессмысленно

растрачен,

как за ночь — спичек коробок, — так написал Габриа.

Со временем из стихов вырос эскиз постановки — истории о том, как Пастернаку была присуждена Нобелевская премия и как он был вынужден от нее отказаться. Эскиз доработали до полноценного спектакля, и этой зимой случилась премьера.

Слева на неглубокой Малой сцене «Мастерской» выстроен фрагмент старомодного интерьера — кусочек писательской дачи в Переделкине. Накрытый стол и люстра над ним, радио, холодильник, колеблющиеся тени деревьев за окном. Здесь любят друг друга, обедают и принимают гостей Пастернак (Никита Капралов) и его последняя любовь Ольга Ивинская (Арина Лыкова).

Справа — трибуна, бюст Ленина, несколько стульев и обрывок лозунга (что‑то о «пролетарской по своему содержанию» культуре). Там разворачивается общемосковское собрание писателей «О поведении Пастернака». То, на котором он был исключен из Союза писателей.

В центре вместо задника — экран, на который проецируются старые фотографии и кадры кинохроники. Если приглядеться, станет заметно, что стол слева сервирован точно так же, как на одном из снимков: той же формы графины, бокалы, прочие мелочи. Карандашные портреты Пастернака — работы его отца — тоже видны на фото, и тоже есть на сцене.

Зритель входит в зал и видит… поэта. Он замер у стены, наподобие живой картины — живого повторения еще одного кадра. Лицо его выбелено и похоже на посмертную маску. В ходе действия «побелка» будет постепенно осыпаться, обнажая, кажется, не только лоб и щеки, но и душу человека.

Почему так? Каждому из зрителей предстоит найти собственное объяснение этой овеществленной метафоре. Однако подсказки есть. «Словно старый забор у оврага, я стою среди комнаты», — говорит Пастернак. И еще: «С больничной, окрашенной в погибельно-горчичный стеной пока не встретилась рука». Сказано так, а показано иное — он уже почти слился с этой стеной, но еще живет, надеется выйти из нее, вернуться к переделкинским соснам и небу.

Действие развивается параллельно, перебрасывается с одной стороны сцены на другую — из дома поэта в зал собрания, где гремят обличительные речи, и обратно.

Слева разыгрывается история о рождении стихов из игры света и тени, быта, звуков и запахов, которые тоже присутствуют в спектакле. Звук подъезжаюшей электрички и объявлений: «Станция Солнечное», «Станция Переделкино»… Запах сигаретного дыма и домашней еды. Да, маринады тоже будут — в большой трехлитровой банке. На этом фоне особенно чисто расцветают нежность и боль человеческих чувств, кружево поэтических образов.

Справа поэзию убивают. Коллеги по цеху разносят в пух и прах «Доктора Живаго». Отчаянно, ернически. Не по зову души — из страха за собственное благополучие. Так оно и было — из истории слова не выбросишь. Участники собрания писателей выходят прямо из зрительного зала, и все, кто там остается, чувствуют себя частью этого собрания. А ну как прямо сейчас вызовут тебя? Что ты скажешь?

Роман Габриа изучил тему глубоко и подробно. У всех действующих лиц в его постановке есть реальные прототипы. «Я перевел в стихи официальные стенограммы публичных выступлений, телеграммы, письма», — рассказывает режиссер. И, хотя некоторые образы литераторов решены гротескно, однозначных оценок не дано. Да, эти люди участвовали в травле Пастернака. Это известно. Однако мы не знаем, что происходило в это время в их душах. И Габриа оставляет им право на внутреннюю борьбу, раскаяние.

В этом спектакле не так много действия, зато много поэзии. Много вопросов и мало ответов. В конце конов Пастернак откажется от Нобелевской премии, подпишет покаянное письмо и умрет. Но так и не уподобится своим собратьям по литературному цеху, останется «донкихотовообразным» чужаком, источником поэтических образов, очаровавших Романа Габриа и многих других импульсом для нового творчества. Литературного, театрального, художественного.