ВНИМАНИЕ: Данный текст является художественным произведением. Все персонажи, события и организации вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, а также с реальными историческими событиями и документами являются случайными. Рассказ не претендует на историческую достоверность и предназначен исключительно для развлекательного чтения.
*Из архива Особого отдела КГБ при СМ СССР по Гомельской области. Дело № П-8/58. Гриф секретности — «Совершенно секретно. Хранить вечно». Публикуется с сохранением стилистики и орфографии источника.*
*Рапорт майора госбезопасности Лисицына А.И. от 15 февраля 1958 года. Приложение: протоколы допросов свидетелей (176 листов), акты осмотра мест происшествий (58 листов), заключения судебно-медицинской экспертизы (29 листов), поименный список пропавших без вести (28 человек), фототаблицы (152 снимка), схематические планы здания (14 листов), поименный список лиц, подписавших подписку о неразглашении (84 человека). Вещественные доказательства переданы в фонды Хранилища-13, опись № 21, ячейка 1023. Дело закрыто в связи с невозможностью установления причины происшествия. Объект ликвидирован.*
__________________________________________________________________________________________
Странное утро
Городской детский дом № 7 располагался в самом центре Гомеля, на улице Пролетарской, в здании бывшей женской гимназии — красивом трехэтажном особняке из красного кирпича с высокими окнами и лепниной на фасаде. В отличие от многих детдомов, этот считался образцовым: чистота, порядок, хорошее питание, квалифицированные воспитатели. Двести тридцать семь воспитанников от трех до шестнадцати лет, пятьдесят четыре сотрудника. Городская инфраструктура, трамвайная линия в двух шагах, соседи — обычные жилые дома.
Утро 3 февраля 1958 года началось как обычно. Завхоз Степан Игнатьевич Ковалев, отставной майор, служивший еще в финскую, вышел во двор проверить, как истопник управился с углем. Во дворе было тихо, но Ковалев не придал этому значения — рано еще.
В столовой его встретила пустота. Столы были накрыты к завтраку, каша в котлах остывала, но ни детей, ни воспитателей не было. Ковалев поднялся на второй этаж, в спальню младших. То, что он увидел, заставило его схватиться за сердце.
Дети лежали в кроватях. Все. Но не спали — глаза их были открыты, лица спокойны, но взгляд устремлен в одну точку. Ковалев наклонился к ближайшей девочке, потрогал лоб — теплый, пульс есть. Девочка не реагировала.
— Анечка! — позвал он. — Аня!
Никакого ответа.
Ковалев выбежал в коридор и нос к носу столкнулся с нянечкой Пелагеей Филипповной Громовой. Она стояла посреди коридора, глядя в стену, и не двигалась. Такие же открытые глаза, такое же отсутствующее выражение.
— Пелагея Филипповна! — заорал Ковалев, тряся ее за плечи. — Что с вами?
Громова медленно, очень медленно повернула голову, посмотрела на Ковалева и сказала чужим, не своим голосом:
— Тише... они играют... не мешай им...
И снова застыла.
Ковалев побежал по этажам. Картина везде была одинаковой: дети и взрослые лежали в кроватях, сидели на стульях, стояли у окон — кто где застал этот странный сон. Все с открытыми глазами, все живые, но ни на что не реагирующие.
Из двухсот тридцати семи детей в сознании остались сорок восемь. Они сидели в игровой комнате на третьем этаже, сбившись в кучу, и молчали. Из пятидесяти четырех сотрудников в строю осталось двенадцать — те, кто ночевал не в детдоме, а приходил утром.
Директор детдома Раиса Максимовна Белоусова, женщина жесткая, прошедшая войну и эвакуацию, взяла себя в руки и приказала срочно звонить в милицию. Телефон работал. Милиция приехала через двадцать минут.
Прибытие
Майор госбезопасности Алексей Иванович Лисицын получил вызов через час. В Гомельском УКГБ уже знали о происшествии — звонок от милиции поступил немедленно. Лисицын выехал на место с группой из шести оперативников: капитаном Дмитрием Петровичем Сазоновым, лейтенантом Игорем Николаевичем Лужиным, сержантами Виктором Степановичем Гореловым, Павлом Андреевичем Фоминым, Евгением Ильичом Ткачуком и Борисом Григорьевичем Шестаковым.
Детдом встретил их тишиной. Двор был пуст, хотя обычно здесь в это время гуляли малыши. В вестибюле их ждал бледный Ковалев и двое милиционеров.
— Докладывайте, — коротко приказал Лисицын.
Ковалев рассказал все, что видел. Лисицын поднялся на второй этаж. Спальни были полны детей — лежащих с открытыми глазами, живых, но не реагирующих. В коридоре стояли застывшие фигуры воспитателей. В актовом зале на сцене замерли четверо подростков — видимо, репетировали что-то, да так и остались.
— Что это? — спросил Лужин шепотом.
— Не знаю, — ответил Лисицын. — Может, газ. Проверьте подвал, котельную. Может, утечка.
— Товарищ майор, — позвал Фомин, стоявший у окна. — Там, во дворе... посмотрите.
Лисицын подошел к окну. Во дворе детдома, на расчищенной от снега площадке, стояли дети. Около тридцати ребят, одетые кто в пижамы, кто в платья, кто в пальто нараспашку, стояли неподвижно и смотрели на здание. Никто не двигался, не переминался с ноги на ногу — просто стояли как статуи.
— Они там, — сказал Фомин. — На морозе. Как они не замерзли?
— Выходим, — скомандовал Лисицын.
Они вышли во двор, двинулись к детям. Те не убегали, не двигались вообще — просто стояли и смотрели. Когда группа приблизилась метров на тридцать, одна из девочек — лет десяти, в синем платьице и тапочках на босу ногу — подняла руку.
— Не подходите, — сказала она. Голос был ровный, без эмоций. — Здесь нельзя. Здесь наше место.
— Кто вы? — спросил Лисицын.
— Мы — те, кто проснулся. А они — те, кто спит. Мы ушли. Они остались.
— Куда ушли?
Девочка показала рукой в сторону стоящего рядом пятиэтажного жилого дома.
— Туда. Там хорошо. Там нас ждут.
— Кто ждет?
— Те, кто был до нас. Те, кого нет. Они пришли за нами.
Лисицын сделал шаг вперед. Девочка отступила.
— Не надо, — сказала она. — Вам еще рано. Живите.
И вдруг все дети разом исчезли. Не побежали, не скрылись за углом — именно исчезли. Растворились в воздухе. Только снег кружился на том месте, где они только что стояли.
Сазонов перекрестился. Лужин побелел. Лисицын стоял и смотрел на пустой двор, не веря своим глазам.
— Что это было? — спросил Горелов.
— Не знаю, — ответил Лисицын. — Но нам нужно в тот дом.
Пятиэтажка стояла через дорогу. Обычный жилой дом, каких много в Гомеле — послевоенная сталинка, с аркой во двор, с лавочками у подъездов. Лисицын с группой перешли улицу, вошли в первый подъезд. В подъезде было тихо.
На втором этаже они увидели ее. Женщина в халате стояла на лестничной площадке, прислонившись к стене. Глаза открыты, лицо спокойное. Живая, но не двигается.
— Гражданка! — окликнул ее Сазонов. — Вы в порядке?
Женщина не ответила. Та же картина, что и в детдоме.
Они поднялись выше. На третьем этаже — старик в тапочках, застывший у почтовых ящиков. На четвертом — двое детей, мальчик и девочка, стоящие у окна и глядящие на улицу.
— Это по всему дому, — сказал Лужин. — Что здесь происходит?
— Не знаю, — ответил Лисицын. — Но надо вызывать подкрепление. Немедленно.
Телеграмма из Минска
Через два часа в Гомель пришла срочная телеграмма из Минска. Из Москвы вылетала специальная группа. А пока Лисицыну приказали оцепить район, никого не впускать и не выпускать.
К вечеру прибыли ученые: профессор Лев Иосифович Гуревич, физик-теоретик из Института ядерных исследований, доктор биологических наук Софья Марковна Розенцвейг, специалист по аномальным состояниям психики, и их ассистенты — кандидаты наук Андрей Владимирович Соболев и Елена Петровна Войцеховская. С ними прибыла группа усиления — десять оперативников под командованием подполковника Виктора Михайловича Громова.
— Докладывайте, майор, — приказал Громов, едва войдя в здание детдома.
Лисицын доложил. Гуревич слушал, делал пометки. Розенцвейг побелела, но держалась. Соболев и Войцеховская переглядывались.
— Где эти дети? Которые исчезли? — спросил Гуревич.
— Исчезли. Растворились. Я своими глазами видел.
— А в том доме? Что там?
— Там то же самое. Жильцы в трансе. Мы насчитали около сорока человек. Может, больше.
Гуревич повернулся к Громову.
— Надо обследовать дом. Весь. Квартира за квартирой.
— Сделаем, — кивнул Громов. — Сазонов, Лужин, с учеными. Остальные — оцепление.
Они пошли в пятиэтажку. Подъезды были открыты, в некоторых квартирах горел свет. В одной из квартир на первом этаже они нашли семью — отец, мать, двое детей. Все сидели за столом перед остывшим ужином, с открытыми глазами, уставившись в стену. На плите шипела сгоревшая каша.
В другой квартире — старуха, застывшая перед иконами. В третьей — молодой парень у патефона, игла давно соскочила с пластинки, но он продолжал стоять, глядя в одну точку.
— Это эпидемия, — сказала Розенцвейг. — Массовое поражение. Но чем?
— Не знаю, — ответил Гуревич. — Приборы ничего не фиксируют. Ни радиации, ни газов, ни электромагнитных полей.
Войцеховская, молодая женщина с пронзительными голубыми глазами, вдруг остановилась у двери одной из квартир.
— Здесь кто-то есть, — сказала она. — Живой. Двигается.
Они открыли дверь. В комнате, забившись в угол, сидела девочка лет семи. Она не спала, не была в трансе — она тряслась от страха и смотрела на них огромными глазами.
— Не подходите! — закричала она. — Они здесь! Они в стенах! Они смотрят!
— Кто они? — спросила Войцеховская, опускаясь на корточки.
— Куклы! — выкрикнула девочка. — Все куклы! Они ожили! Они забрали маму! И папу! И всех!
— Какие куклы?
Но девочка замолчала и только тряслась, уткнувшись лицом в колени.
Войцеховская подняла голову и посмотрела на стены. И только сейчас заметила — в комнате было много кукол. На полках, на шкафу, на подоконниках. Старые, потрепанные, с пустыми глазами. Они смотрели на вошедших. Смотрели, как живые.
Одна из кукол — пупс с отбитым носом — вдруг шевельнулась. Медленно, едва заметно повернула голову в их сторону.
Войцеховская вскрикнула и отшатнулась.
— Вы видели? — спросила она шепотом.
— Видел, — ответил Гуревич, побледнев. — Это... этого не может быть.
— Что будем делать?
— Уходим. Немедленно.
Они вышли из квартиры, забрав девочку. На лестничной площадке их ждали оперативники.
— Нам нужно в детдом, — сказал Гуревич. — Проверить игрушки там.
Куклы
В детдоме игрушек было много. Два больших шкафа в игровой комнате, полки в группах, ящики в спальнях. Куклы, мишки, зайцы, машинки, солдатики — обычный набор любого детского учреждения.
Но сейчас они выглядели иначе.
Войцеховская первой вошла в игровую и замерла. Куклы сидели на полках не как обычно — сваленные в кучу, а аккуратно, рядами. И все они смотрели в одну сторону — на дверь, в которую вошли люди.
— Они смотрят, — прошептала она. — Они на нас смотрят.
— Ерунда, — сказал Соболев, но голос его дрожал. — Игрушки не могут смотреть.
Он подошел к полке, протянул руку к одной из кукол. Кукла вдруг дернулась, схватила его за палец. Соболев закричал, отдернул руку — на пальце остались глубокие царапины, будто от ногтей.
— Черт! — заорал он. — Она живая!
Куклы начали шевелиться. Сначала медленно, потом все быстрее. Они поворачивали головы, двигали руками, слезали с полок. Их было много — сотни. Они шли на людей.
— Назад! — заорал Громов, вскидывая автомат. — Всем назад!
Они выбежали из игровой, захлопнули дверь. Изнутри донесся звук — топот маленьких ножек, скрежет, шепот. Множество голосов, детских и недетских одновременно, шептали одно и то же: «Идите к нам... идите к нам... здесь хорошо... здесь игра...»
— Что это? — спросила Войцеховская, трясясь.
— Не знаю, — ответил Гуревич. — Но это не игрушки. Это что-то другое. Оно вселилось в них. Или они стали проводниками.
— Проводниками чего?
— Туда. В другое место. Куда ушли дети.
Лисицын, стоявший рядом, вдруг вспомнил слова девочки из пятиэтажки: «Они забрали маму». И девочку на улице: «Те, кого нет, пришли за нами».
— Они пришли за детьми, — сказал он. — Те, кто умер. Родители, родственники, maybe просто души. Они пришли забирать живых. А куклы — это их голоса. Их руки.
— Бред, — сказал Соболев, потирая окровавленный палец. — Этого не может быть.
— А что может быть? — горько усмехнулся Лисицын. — Мы видели, как исчезают люди. Как застывают живые. Как игрушки шевелятся. Какое еще объяснение вы можете предложить?
Соболев молчал.
В эту ночь никто не спал. Куклы скреблись в дверь игровой, шептали, звали. Из других комнат тоже доносились звуки. Игрушки оживали по всему детдому.
А наутро исчезли еще люди.
Осада
Ночь с 3 на 4 февраля стала самой страшной в жизни всех, кто был в детдоме. Куклы не пытались вырваться из игровой — они просто ждали. Но в других комнатах творилось нечто невообразимое.
Сержант Горелов, оставленный охранять коридор второго этажа, вдруг услышал плач. Детский, жалобный, из спальни младших. Он открыл дверь и обмер.
Дети лежали в кроватях, как и раньше. Но над каждой кроватью стояла кукла. Простая, тряпичная, заводская — они стояли на подушках, на тумбочках, на спинках кроватей и смотрели на детей. И шептали.
Горелов хотел закричать, позвать остальных, но вдруг одна из кукол повернулась к нему. Маленькая, в синем платьице, с пустыми глазами. Она посмотрела прямо на него и сказала человеческим голосом — голосом ребенка, который когда-то здесь жил:
— Дядя, не мешай. Мы играем.
Горелов выбежал в коридор, хлопнул дверью. Сердце колотилось где-то в горле. Он побежал к Лисицыну.
— Там... там куклы... они разговаривают... они над детьми...
Лисицын собрал группу. Они пошли в спальню младших. Куклы были на месте — стояли над кроватями, смотрели на детей. Но когда вошли люди, они замерли, как обычные игрушки.
— Они притворяются, — сказала Войцеховская. — Они знают, что мы здесь. Но не боятся.
— Что им нужно? — спросил Громов.
— Дети. Они хотят детей. Тех, кто спит. И тех, кто ушел, они уже забрали.
В этот момент из соседней комнаты донесся крик. Кричал Соболев.
Они вбежали в игровую. Дверь была открыта. Соболев стоял посреди комнаты, окруженный куклами. Они облепили его ноги, ползли по спине, тянули руки к лицу. Соболев отбивался, кричал, но куклы не отпускали.
— Огонь! — заорал Громов, вскидывая автомат.
Очередь прошла сквозь кукол. Пули не причиняли им вреда — они просто пролетали навылет, оставляя дыры в тряпичных телах, но куклы продолжали двигаться. Одна из них, особенно настойчивая, забралась Соболеву на плечо и что-то шептала ему в ухо.
Соболев вдруг перестал кричать. Замер. Глаза его стали такими же пустыми, как у тех детей.
— Не стреляйте! — закричала Войцеховская. — Вы его убьете!
— Он уже не с нами, — тихо сказал Гуревич. — Смотрите.
Соболев медленно повернулся, посмотрел на них пустыми глазами и улыбнулся. Той же странной улыбкой, что и дети на улице.
— Идите к нам, — сказал он чужим голосом. — Здесь хорошо. Здесь игра.
И шагнул к стене. И исчез. Просто растворился в воздухе. Куклы, которые были на нем, упали на пол и замерли — теперь уже обычные игрушки.
В комнате повисла тишина.
— Надо уходить, — сказал Лисицын. — Немедленно. Вывозить всех, кого можем.
— А дети? — спросила Войцеховская. — Те, что спят?
— Их тоже. Всех.
Эвакуация
Эвакуация началась на рассвете. Грузовики подъехали к самому входу. Детей, лежащих в трансе, выносили на носилках, укутывали в одеяла. Работали быстро, молча, стараясь не смотреть на кукол, которые теперь сидели на всех полках, подоконниках, ступеньках и смотрели.
Они смотрели, но не двигались. Казалось, ждали чего-то.
Войцеховская шла последней, проверяя комнаты. В одной из спален она увидела девочку лет пяти, которая сидела на кровати и играла с куклой. Живая, в сознании, не в трансе.
— Девочка, — позвала Войцеховская. — Пойдем с нами. Здесь опасно.
Девочка подняла голову. В глазах ее было что-то странное — слишком взрослое, слишком спокойное.
— Не могу, — сказала она. — Она меня не пускает.
— Кто?
Девочка показала на куклу. Обычная тряпичная кукла, каких много. Но Войцеховская вдруг поняла — кукла смотрит на нее. Прямо в глаза.
— Отдай куклу, — сказала она, протягивая руку.
— Нельзя, — покачала головой девочка. — Она моя мама.
Войцеховская похолодела.
— Что?
— Моя мама. Она умерла, когда я была маленькая. А теперь она вернулась. В кукле. И она говорит, что заберет меня туда, где хорошо.
Войцеховская шагнула вперед, чтобы схватить девочку, но кукла вдруг шевельнулась, повернула голову и посмотрела на нее. И Войцеховская замерла.
Она увидела лицо. Не кукольное — человеческое. Женщина лет тридцати, с грустными глазами, смотрела на нее из тряпичного тела.
— Не забирай ее, — услышала она голос в голове. — Она моя. Я ждала ее десять лет. Я пришла за ней. Оставь.
— Она живая, — прошептала Войцеховская. — Ей жить надо.
— А мне? — в голосе послышалась боль. — Я умерла. Я ничего не чувствую. Только тоску. А с ней я снова чувствую. Оставь. Пожалуйста.
Войцеховская стояла, не в силах пошевелиться. А девочка взяла куклу, прижала к груди и улыбнулась.
— Прощайте, — сказала она. — Мы уходим.
И исчезла. Вместе с куклой.
Войцеховская выбежала из комнаты, захлопнула дверь. В коридоре стоял Лисицын.
— Что там? — спросил он.
— Ничего, — ответила Войцеховская, вытирая слезы. — Уже ничего. Уходим
Последний бой
Эвакуация началась на рассвете. Грузовики подъехали к самому входу. Детей, лежащих в трансе, выносили на носилках, укутывали в одеяла. Работали быстро, молча, стараясь не смотреть на кукол, которые теперь сидели на всех полках, подоконниках, ступеньках и смотрели.
Они смотрели, но не двигались. Казалось, ждали чего-то.
Лисицын руководил погрузкой. Рядом суетились Сазонов, Лужин, Горелов, Фомин, Ткачук, Шестаков. Громов с оперативниками держал периметр. Гуревич, Розенцвейг и Войцеховская проверяли списки.
— Сорок восемь детей в сознании, восемьдесят три в трансе, — докладывала Розенцвейг. — Двадцать три сотрудника в трансе, остальные...
Она не договорила. Из детдома донесся крик. Кричал Ткачук.
Они вбежали внутрь. Ткачук стоял в вестибюле, окруженный куклами. Их были сотни — они лезли из всех углов, падали с лестницы, ползли по стенам. Ткачук отбивался автоматом, но куклы не обращали внимания на пули.
— Держись! — заорал Громов, бросаясь к нему.
Но было поздно. Куклы облепили Ткачука с ног до головы. Он закричал, захрипел и исчез. Прямо на глазах у всех. Растворился в воздухе, оставив после себя только пустой автомат, упавший на пол.
— Назад! — заорал Громов. — Все назад! В грузовики!
Они выбежали на улицу. Но куклы не отставали. Они выползали из дверей, из окон, из вентиляционных люков. Их становилось все больше. Они двигались медленно, но неумолимо, окружая людей.
— Огонь! — скомандовал Громов.
Автоматные очереди хлестнули по куклам. Пули рвали тряпичные тела, но куклы продолжали двигаться. Одна из них, маленькая, в красном платьице, подползла к ногам Фомина и вцепилась ему в сапог. Фомин закричал, попытался стряхнуть ее, но кукла уже лезла выше, по ноге, по спине...
— Фомин! — заорал Лужин, бросаясь к нему.
Он схватил куклу, оторвал от товарища, швырнул в сторону. Но на месте одной появились две, три, десять. Они лезли отовсюду.
Фомин исчез. Так же, как Ткачук. Просто растаял в воздухе, оставив после себя только пустую форму.
Лужин замер, глядя на то место, где только что стоял его друг. И в этот момент куклы добрались до него.
— Лужин! — заорал Лисицын.
Он рванул к лейтенанту, но Громов схватил его за плечо.
— Не лезь! Поздно!
Лужин исчез. Куклы, которые его облепили, упали на землю и замерли.
— В машины! — заорал Громов. — Всем в машины! Уезжаем!
Они прыгали в грузовики, захлопывали борта. Водители давили на газ. Грузовики рванули с места, увозя людей прочь от детдома.
Лисицын оглянулся. Детдом оставался позади, темный, тихий. На его пороге стояли куклы. Сотни кукол. Они смотрели вслед уезжающим машинам и махали маленькими тряпичными руками.
Потери
В штабе, развернутом в здании горисполкома, считали потери. Из состава группы погибли: лейтенант Лужин, сержанты Ткачук и Фомин. Пропали без вести: кандидат наук Соболев. Ранены: сержант Горелов (глубокие царапины на руках, психологический шок), профессор Гуревич (легкое обморожение, нервное истощение).
— Шестеро, — глухо сказал Громов. — Шестеро за два дня. А мы даже не знаем, с чем воюем.
— Мы знаем, — ответил Гуревич. — Мы воюем с тем, что не можем понять. С силой, которая использует наших мертвецов, чтобы забрать живых. С дверью в другой мир.
— И как нам закрыть эту дверь?
— Не знаю. Но если мы не закроем, она будет расти. Детдом — это только начало. Потом будет весь город. Потом — вся страна.
Лисицын сидел в углу и молча курил. Перед глазами стояли куклы, машущие вслед машинам. И лица тех, кто исчез. Лужин, Фомин, Ткачук, Соболев...
— Есть одна идея, — сказал он вдруг. — В войну мы так делали, когда сталкивались с чем-то, что не могли победить.
— Что? — спросил Громов.
— Оцепление. Полная изоляция. Никого не впускать, не выпускать. И уничтожить само место.
— Сжечь?
— Сжечь. Вместе с куклами. Вместе со всем.
Гуревич покачал головой.
— Это не гарантия. Они могут выжить. Могут переместиться. Нужно что-то более серьезное.
— Что вы предлагаете?
— Протокол «Заря», — тихо сказал Гуревич. — Полная зачистка территории. С воздуха. Зажигательные бомбы. Чтобы не осталось ничего.
Громов побледнел.
— Это же в центре города! Там жилые дома рядом!
— Жильцов мы эвакуируем. Создадим зону отчуждения. Объявим утечку газа, взрыв, что угодно. Люди поймут.
— А если не поможет?
— Тогда... тогда я не знаю.
Протокол «Заря»
Доклад ушел в Москву. Ответ пришел через три часа: «Применить протокол „Заря“. Уничтожить объект любой ценой. Создать зону отчуждения радиусом один километр. Легенда — взрыв бытового газа. Эвакуацию провести в течение суток».
Началась спешная эвакуация жильцов пятиэтажки и соседних домов. Людей выводили под предлогом утечки газа, не объясняя истинных причин. Кто-то сопротивлялся, кого-то выносили силком. К утру зона была пуста.
Лисицын стоял на крыше соседнего здания и смотрел на детдом. Тот выглядел мирно — обычное здание, обычные окна. Только из некоторых шел странный, золотистый свет.
— Они знают, — сказала подошедшая Войцеховская. — Они чувствуют, что мы готовимся.
— Пусть знают. Сегодня мы это кончим.
В 10:00 утра в небе появились самолеты. Два Ил-28, переделанных под зажигательные бомбы. Они прошли над целью на бреющем, и небо вспыхнуло.
Напалм. Сорок тонн огня обрушились на детдом. Здание занялось мгновенно. Пламя поднималось выше деревьев, выше соседних домов. Крик был слышен даже за километр — нечеловеческий, многоголосый, полный боли и ярости.
Из огня вырывались тени. Куклы — обгоревшие, искореженные — пытались выползти, но пламя пожирало их. Они горели, кричали, исчезали.
— Еще — приказал Громов по рации.
Самолеты развернулись и зашли на второй круг. Еще сорок тонн огня. Детдом рухнул, превратившись в пылающий костер.
Огонь бушевал три часа. Когда он стих, на месте здания осталась только черная воронка, покрытая спекшимся стеклом и пеплом.
— Образцы, — сказал Гуревич. — Нужно взять образцы.
— Не сейчас, — ответил Громов. — Сначала оцепление. Никто не должен подходить ближе километра. Потом приедут ученые в защитных костюмах.
Зона
Через неделю место бывшего детдома было оцеплено колючей проволокой. Выставлены посты. Объявлена зона отчуждения радиусом один километр. Легенда — повышенный радиационный фон после взрыва склада с химическими реактивами.
Ученые в защитных костюмах брали пробы грунта, воздуха, пепла. Находили обгоревшие останки кукол — они превратились в спекшуюся массу, не поддающуюся анализу.
— Ничего живого, — докладывал Гуревич. — Все уничтожено.
— Вы уверены? — спросил Лисицын.
— Настолько, насколько можно быть уверенным в таких делах.
Лисицын кивнул. Но в душе его оставался холодок. Он вспомнил, как куклы махали им вслед. Как улыбались перед исчезновением. Как говорили: «Мы будем здесь всегда».
— Наблюдение, — приказал он. — Круглосуточное. Годами. Если что-то появится — сразу докладывать.
Наблюдение велось до 1965 года. Ничего не появилось. Зона заросла бурьяном, потом молодым лесом. Посты сняли, проволоку убрали. Город застроил этот район новыми домами.
Но местные старожилы говорят, что иногда по ночам, особенно в тихие зимние вечера, из-под земли доносится детский смех...
__________________________________________________________________________________________
*Из описи Хранилища-13:*
*Ячейка 1023. Опись № 21. Дело № П-8/58 «Кукольный дом». Гриф «Совершенно секретно. Хранить вечно».*
Содержимое ячейки:
- Протоколы допросов свидетелей (92 человека, 198 листов).
- Фототаблицы (176 снимков — детдом, пятиэтажка, застывшие люди, куклы, момент уничтожения).
- Одна уцелевшая кукла. Найдена при зачистке территории через три месяца после пожара. Зарыта в землю на глубине двух метров в свинцовом контейнере. При вскрытии контейнера кукла шевелилась и пыталась говорить. Помещена в термоизолированный бокс с системой охлаждения. При приближении человека начинает пульсировать слабым золотистым светом. Иногда слышен шепот: «Мама... мама... мы здесь...»
- Личные вещи погибших и пропавших — часы, одежда, документы. На всех вещах зафиксировано слабое остаточное биополе. Часы лейтенанта Лужина остановились в момент его исчезновения, показывают 6:15. При вскрытии механизма обнаружены микроскопические частицы тряпичной ткани, не поддающейся идентификации.
- Дневник Елены Петровны Войцеховской. Последняя запись: «Я видела их лица. Они были счастливы. Может, там действительно лучше? Может, мы зря боремся? Я не знаю. Но иногда мне хочется взять ту куклу и пойти туда, где они. Где все, кого мы потеряли, ждут нас. Но нельзя. Я должна жить. Чтобы помнить».
Примечание особого отдела: Войцеховская умерла в 1995 году от сердечного приступа. В ее руках нашли ту самую куклу из тайника. Откуда она ее взяла — неизвестно. Кукла изъята и возвращена в Хранилище. Войцеховская похоронена на гражданском кладбище. На могиле каждый год появляются свежие цветы. Кто их приносит — неизвестно.
Гуревич Л.И. умер в 1988 году в Москве. Перед смертью попросил сжечь его тело, а прах развеять над местом, где стоял детдом. Просьба отклонена.
Розенцвейг С.М. эмигрировала в Израиль в 1990 году. Дальнейшая судьба неизвестна.
Громов В.М. вышел на пенсию в 1975 году, поселился в Подмосковье. Умер в 1992 году от инсульта. В его личных вещах нашли фотографию: группа людей у детдома, 1958 год. На обороте надпись: «Тем, кто остался. Тем, кто ушел. Мы помним».
Лисицын А.И. дослужился до полковника, умер в 1985 году от рака легких. Перед смертью сказал сыну: «Никогда не покупай детям кукол. Никогда». Сын не понял.
Зона вокруг бывшего детдома застроена. Но на месте воронки до сих пор ничего не растет. Земля там черная, мертвая.