— Разбей эту чертову гитару! Немедленно! Твои корпоративы и свадьбы приносят копейки! Мы живем в долг, пока ты возомнил себя звездой сцены! Хватит витать в облаках! Я хочу шубу и на море, а не слушать твои бренчания! Иди в таксисты, иди охранником, мне плевать! Но чтобы завтра этой музыки в доме не было!
Дверь в комнату не просто открылась — она распахнулась с таким грохотом, словно ее выбили тараном. Арсений, сидевший на краю старого дивана и бережно перебирающий сложный пассаж фламенко, дернулся всем телом. Пальцы соскользнули со струн, издав противный, фальшивый дребезг, который тут же утонул в крике жены.
Виктория влетела в их тесную «однушку», превращенную в подобие музыкальной студии, как фурия. На ней был домашний халат, который она в запале стянула поясом так туго, что казалось, сейчас перережет себя пополам. Лицо её, обычно ухоженное и спокойное, сейчас было перекошено от ярости, губы побелели, а в глазах стояли злые, сухие слезы ненависть. Она не плакала — она нападала.
Не давая Арсению опомниться, она подскочила к нему и вцепилась обеими руками в гриф его любимой акустической гитары — инструмента ручной работы, на который он копил три года, отказывая себе во всем.
— Вика, ты что творишь?! — выдохнул Арсений, инстинктивно прижимая корпус гитары к животу, чувствуя, как лакированное дерево нагревается от его ладоней. — Отпусти! Ты сломаешь колок!
— Да плевать я хотела на твой колок! — визжала она, дергая инструмент на себя с такой силой, что Арсений едва удержался на диване. — Я хочу жить как человек! Я устала! Ты слышишь меня, «маэстро» хренов? Я устала считать мелочь на проезд!
Она рванула гриф вверх, намереваясь, видимо, вырвать гитару и с размаху ударить ею об острый угол письменного стола, заваленного медиаторами и нотными листами. Дерево жалобно скрипнуло. Для Арсения этот звук был страшнее любого крика — это был звук ломающихся костей. Он вскочил на ноги, не разжимая рук, и их танец превратился в уродливую, неуклюжую борьбу посреди комнаты.
— Ты с ума сошла? Это мой хлеб! — прохрипел он, пытаясь разжать её пальцы, впившиеся в струны так, что металлическая обмотка резала ей кожу. — Убери руки! Это «Тейлор», он стоит как твоя почка!
— Твой хлеб — это черствые корки! — Виктория не сдавалась. Она пихнула его коленом в бедро, пытаясь выбить равновесие. — Посмотри вокруг, Арсений! Посмотри, в какой помойке мы живем! У Светки муж вчера машину новую пригнал из салона, «Тойоту»! А ты? Ты купил новый комплект струн за пять тысяч? Пять тысяч, Арсений! На эти деньги можно было неделю продукты покупать!
Арсений, наконец, изловчился и резко дернул инструмент на себя, одновременно разворачиваясь корпусом. Виктория, не ожидавшая такого маневра, потеряла хватку. Её ногти с противным скрежетом проехались по лаку верхней деки, оставляя длинную, уродливую царапину.
Она отшатнулась, тяжело дыша, и уперлась поясницей в подоконник. Её грудь ходила ходуном. Арсений тут же отступил в дальний угол комнаты, пряча гитару за спину, как мать прячет ребенка от бешеной собаки. Он быстро осмотрел повреждение. Царапина была глубокой, до самого дерева. Внутри у него всё похолодело. Это было не просто повреждение вещи, это было осквернение.
— Ты поцарапала деку... — прошептала он, поднимая на жену взгляд, полный не столько злости, сколько горького изумления. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Звук теперь изменится. Это же резонансная ель...
— Резонансная ель... — передразнила она его с такой едкой ненавистью, что Арсению стало физически дурно. — Господи, какой же ты убогий! Я ему про жизнь, про будущее, а он про ель! Да будь она проклята, твоя ель! И ты вместе с ней!
Виктория обвела комнату безумным взглядом. Везде — на полу, на полках, на стульях — лежали провода, стояли педали эффектов, микрофонные стойки. Для неё это был не творческий беспорядок, а склад мусора, который высасывал из их семейного бюджета все соки.
— Я выходила замуж за перспективного парня! — продолжала она кричать, и её голос срывался на визг. — Ты обещал мне концерты! Обещал гастроли, гонорары, красивую жизнь! А что в итоге? Корпоративы для пьяных нефтяников раз в месяц? Уроки музыки для бездарных детей за копейки? Я старею в этой дыре, Арсений! Я хожу в пуховике, которому четыре года! На меня продавцы в магазинах смотрят как на нищебродку!
— Я работаю каждый день, — твердо сказал Арсений, чувствуя, как внутри закипает холодная, тяжелая злость. — Я не пью, не гуляю, всё несу в дом. Музыка — это не завод, Вика. Здесь не платят аванс пятого и двадцатого. Бывают простои, бывают взлеты. Ты знала, на что шла.
— Знала?! — она расхохоталась, и этот смех был страшным, лающим. — Я думала, это временно! Думала, ты наиграешься и возьмешься за ум! А ты застрял! Ты инфантильный идиот, который в тридцать пять лет перебирает струны, пока нормальные мужики делают карьеру!
Она сделала шаг к нему, и Арсений невольно напрягся, готовый снова защищать инструмент своим телом. Но Виктория не стала нападать. Она просто стояла и смотрела на него с таким презрением, словно он был навозным жуком, случайно заползшим на дорогой ковер.
— Всё, — сказала она, и в голосе её появилась металлическая твердость, пугающая больше крика. — Мое терпение лопнуло. Этот цирк заканчивается прямо сейчас. Либо ты решаешь проблему, либо я решаю её за тебя. И поверь, мой способ тебе не понравится.
Арсений дрожащими руками уложил инструмент в жесткий черный кофр. Щелчки замков прозвучали в тишине комнаты как выстрелы — сухие, финальные, отрезающие его мир от того безумия, что творилось снаружи. Только когда крышка захлопнулась, скрыв под собой полированное дерево и натянутые струны, он позволил себе выдохнуть. Гитара была в безопасности, в своей бархатной колыбели, но сам Арсений оставался один на один с женщиной, которая смотрела на него так, словно он только что украл у неё жизнь.
Виктория не кричала. После вспышки ярости на неё нашло то самое ледяное, расчетливое спокойствие, которое пугало куда сильнее истерики. Она медленно обошла вокруг него, цокая каблуками домашних тапочек по истертому паркету, как хищник, оценивающий загнанную добычу.
— Знаешь, что самое смешное, Сеня? — тихо спросила она, остановившись напротив зеркала и поправляя растрепавшиеся волосы. — Ты ведь действительно веришь, что ты особенный. Ты смотришь на меня с этой своей снисходительной улыбкой непризнанного гения, мол, что эта глупая баба может понимать в высоком искусстве. А я всё понимаю. Я, Сеня, понимаю, что искусство — это когда тебя слушают миллионы. А то, что делаешь ты — это самодеятельность в переходе.
— Я профессиональный музыкант, — Арсений сидел на краю дивана, сцепив пальцы в замок так, что костяшки побелели. Он смотрел в одну точку на ковре, боясь поднять глаза. — У меня диплом консерватории. Меня уважают в городе.
— В каком городе? — фыркнула Виктория, резко разворачиваясь к нему. — В городе алкоголиков, которые заказывают тебе «Владимирский централ» за пятьсот рублей? Тебя уважают лабухи из кабаков, такие же неудачники, как и ты! А нормальные люди, Сеня, уважают тех, кто может обеспечить семью. Тех, кто не считает копейки до аванса.
Она подошла к шкафу и рывком распахнула дверцу. Вешалки жалобно звякнули.
— Посмотри сюда! — приказала она. — Смотри, я сказала! Что ты видишь?
Арсений молчал. Он видел её старые платья, пару свитеров, джинсы.
— Ты видишь пустоту! — ответила она за него, хватая рукав своего единственного приличного пальто. — У меня одни зимние сапоги, Арсений! Одни! И те протекают, потому что реагенты разъели подошву еще в прошлом сезоне. А ты вчера притащил домой какую-то педаль... Как ты её назвал? «Дилэй»? Задержка звука? За семь тысяч рублей! Семь тысяч, Сеня! Это мои новые сапоги! Ты ходишь по моим некупленным сапогам, ты жрешь мои некупленные витамины, ты играешь на моем отпуске!
— Это оборудование, — попытался возразить он, но голос прозвучал жалко. — Без качественного звука не будет заказов. Это инвестиция.
— Инвестиция?! — Виктория расхохоталась, запрокинув голову. Звук был страшным, полным отчаяния. — Ты инвестируешь в пустоту! В воздух! Где отдача? Где твои дивиденды? Мы живем в бабушкиной квартире с ремонтом из девяностых. У нас кран на кухне течет уже месяц, потому что «маэстро» бережет пальцы и не может поменять прокладку, а на сантехника у нас денег нет!
Она подошла к столу, где лежал его смартфон, и с брезгливостью ткнула в экран пальцем.
— Посмотри на Ленкиного мужа, на Пашу. Он скучный? Да, скучный. Он логист. Он целыми днями пялится в накладные. Он не знает, кто такой Джими Хендрикс, и ему плевать. Зато Ленка сейчас выкладывает фотки из Таиланда. Третий раз за год, Сеня! Они жрут лобстеров, а мы с тобой жрем макароны по акции, зато под живую музыку! Как же мне повезло!
Арсений чувствовал, как внутри закипает обида — горькая, тяжелая, как свинец. Он работал. Он не сидел на шее. Да, заработок был нестабильным, сезонным, но он был честным.
— Я не Паша, — глухо сказал он. — Я не могу сидеть в офисе с девяти до шести. Я сдохну там через неделю. Я музыкант, Вика. Это не профессия, это диагноз. Ты же знала это. Ты сама приходила на мои концерты, когда мы познакомились. Тебе нравилось, как я играю. Ты говорила, что у меня талант.
— Я была молодой дурой! — отрезала она, и в её глазах блеснули злые слезы. — Я думала, это романтика. Думала, ты напишешь хит, прославишься. А оказалось, что ты просто ленивый эгоист, который нашел удобный способ не взрослеть. Тебе тридцать пять лет, Арсений! У мужиков в твоем возрасте уже бизнес, дом, джип. А у тебя — гитара и долг по кредитке.
Она присела перед ним на корточки, заглядывая прямо в лицо. Её взгляд был тяжелым, давящим, лишающим воли.
— Ты хоть представляешь, как мне стыдно? — прошептала она зловещим шепотом. — Как мне стыдно отвечать маме на вопрос «Как там Сеня?». Я вру ей. Я каждый раз вру, что у тебя крупный проект, что скоро заплатят. А она всё понимает. Она смотрит на меня с жалостью. Ты превратил меня в женщину, которую жалеют. Я хочу быть той, кому завидуют, понимаешь? Я хочу шубу не потому, что мне холодно, а потому что я хочу чувствовать себя женщиной, а не ломовой лошадью!
Арсений посмотрел на свои руки. На подушечках пальцев левой руки кожа была грубой, твердой как камень — профессиональная мозоль гитариста. Эти руки могли извлекать звуки, заставляющие людей плакать. Но сейчас, под взглядом жены, они казались ему бесполезными, уродливыми граблями, не способными удержать самое главное — уважение любимого человека.
— Я не могу просто так бросить музыку, — сказал он, и это прозвучало почти как мольба. — Это часть меня. Если я перестану играть, я перестану быть собой.
— А мне плевать на твое «я»! — Виктория резко выпрямилась, словно пружина. — Твое «я» не оплачивает счета! Твое «я» не возит меня на море! Мне нужен муж-функция, муж-стена, а не муж-душа! Душой сыт не будешь!
Она отошла к окну и нервно дернула штору.
— Всё, Арсений. Разговоры закончились. Я составила список. Прямо сейчас. Ты берешь телефон, открываешь сайт объявлений и начинаешь фотографировать всё это барахло. Усилитель, примочки, микрофоны. И гитару. Особенно гитару.
— Нет, — Арсений покачал головой. — Гитару я не продам. Никогда.
— Продашь! — рявкнула она, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Или продашь ты, и мы закроем кредиты, или завтра, когда ты уйдешь на свою репетицию, я вынесу её на помойку и разобью об асфальт. И мне будет плевать на её цену. Я уничтожу её, потому что она — моя соперница. И пока она выигрывает. Но этому конец. Выбирай: или ты избавляешься от прошлого, или у тебя нет будущего. Со мной — точно.
Виктория не ждала. Она выхватила из кармана халата свой смартфон, разблокировала его резким, нервным движением пальца и сунула экран прямо в лицо Арсению. Яркий свет дисплея резанул по глазам. Там было открыто приложение с объявлениями — тот самый раздел, куда люди обычно выкладывают старые детские коляски и ненужные стройматериалы.
— Давай, — скомандовала она тоном надзирателя, которому надоело возиться с заключенным. — Фотографируй. Прямо сейчас. Я хочу видеть, как эти объявления появляются в ленте.
Арсений сидел неподвижно, глядя на светящийся прямоугольник как на приговор. Его руки, обычно такие ловкие и уверенные на грифе, теперь лежали на коленях тяжелыми, бесполезными кусками плоти.
— Вика, подожди... — начал он, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный ком. — Нельзя же так сразу. Это профессиональное оборудование, его нельзя просто так слить первому встречному. Нужно найти ценителей, форумы...
— Плевать я хотела на твоих ценителей! — перебила она, хватая с полки тяжелую металлическую педаль с надписью «Loop Station». — Форумы они будут читать! Годами продавать будешь? Нет, милый. Мы ставим цену ниже рынка. На тридцать процентов. Чтобы забрали сегодня же. Чтобы завтра утром приехал какой-нибудь прыщавый студент и вывез этот хлам из моей квартиры!
Она швырнула педаль на диван рядом с ним. Устройство глухо ударилось о пружинный матрас. Для Арсения это был не кусок железа с микросхемами. Это была вещь, с которой он записал свои лучшие импровизации, вещь, которую он искал полгода и заказывал из Японии.
— Фотографируй! — рявкнула Виктория, видя, что он медлит. — Или я сейчас сфотографирую это так, как оно полетит в мусоропровод!
Арсений, словно в дурном сне, потянулся за своим телефоном. Каждое движение давалось с трудом, будто он находился под водой. Он навел камеру на педаль. В кадре она выглядела сиротливо, жалко — просто серый ящик на старой обивке дивана.
— Описание пиши, — диктовала Виктория, нависая над его плечом. От неё исходил жар нетерпения и какой-то хищной радости. — Пиши: «Срочно. Торг. Избавляюсь от хлама».
— Я не напишу «хлам», — тихо, но твердо сказал Арсений, не поднимая головы. Пальцы зависли над клавиатурой. — Это лупер. Boss RC-300.
— Пиши что хочешь, главное — цену ставь пятнадцать тысяч! — отрезала она.
— Он стоит сорок...
— Пятнадцать, я сказала! Мне нужны деньги сейчас, а не твоя рыночная справедливость! — она больно ткнула его пальцем в плечо. — Пятнадцать тысяч — это мои сапоги. Ты понимаешь? Эта железка — это мои ноги в тепле! Жми «Опубликовать»!
Арсений нажал кнопку. Экран мигнул, сообщая, что объявление на модерации. Ему показалось, что он только что продал кусок собственной печени. Но Виктория только вошла во вкус. Она металась по комнате, выдергивая шнуры, опрокидывая стойки, вытаскивая на свет божий всё, что составляло вселенную Арсения.
— Вот это что? — она пнула ногой черный кейс с микрофоном. — Микрофон? Зачем тебе микрофон, если тебя никто не слушает? Продаем! Пять тысяч! А это? Звуковая карта? Туда же! Три тысячи!
Она вела себя как мародер на развалинах чужой цивилизации. Она не понимала и не хотела понимать ценности этих вещей. Она переводила искусство в квадратные метры, в литры бензина, в калории еды. Она монетизировала его мечту по курсу лома цветных металлов.
— Вика, остановись, — прошептала Арсений, когда она добралась до стойки с электрогитарой — стареньким, но любимым «Фендером», потертым, с царапинами от пряжки ремня, которые он знал наизусть. — Это «Стратокастер». Ему тридцать лет. Это история...
— История — это когда мы с тобой поедем в отпуск, Арсений! — она схватила гитару за гриф, как дубинку. — А это — дрова! Дрова, которые занимают место! Фотографируй, или я сейчас перережу струны ножницами! Я не шучу!
Арсений посмотрел в её глаза. Там не было ни капли сомнения, ни тени жалости. Она действительно была готова уничтожить всё. Для неё это была не просто продажа вещей — это был ритуал очищения. Она выжигала каленым железом всё, что, по её мнению, мешало им стать «нормальной семьей». Она верила, что если убрать гитары, то на их месте сами собой вырастут деньги, стабильность и счастье.
Он поднял телефон. Руки дрожали так сильно, что кадр получился смазанным.
— Не трясись! — прикрикнула она. — Делай нормально. Товарный вид! Напиши: «Идеально для начинающих».
— Это инструмент для профи... — пробормотал он.
— Для начинающих! — взвизгнула она. — Чтобы быстрее забрали! Ты что, не слышишь меня? Я хочу, чтобы завтра здесь было пусто! Пусто, Арсений! Я хочу поставить сюда гладильную доску!
Арсений чувствовал, как внутри него что-то умирает. С каждым новым объявлением, с каждой заниженной ценой, он предавал себя. Он предавал того мальчика, который мечтал играть блюз. Предавал студента консерватории, который верил в силу музыки. Он превращался в функцию, в кошелек, в того самого «нормального мужика», которого она так хотела.
— А теперь, — голос Виктории стал тише и опаснее, когда она указала на черный кофр в углу, где лежал акустический «Тейлор», спасенный в первой части драмы. — Самое главное. Жемчужина коллекции.
Арсений инстинктивно закрыл кофр спиной.
— Нет, — сказал он. — Только не акустику. Я всё выложил. Усилитель, примочки, электрогитару. Этого хватит, чтобы закрыть кредитку и купить тебе шубу. Оставь мне акустику. Я буду играть тихо. Я буду играть в наушниках. Пожалуйста.
Это «пожалуйста» было самой страшной вещью, которую он произнес за этот вечер. Мужчина, просящий у жены разрешения быть собой.
Виктория подошла к нему вплотную. Она положила руки ему на плечи — жест, который мог бы быть ласковым, но сейчас напоминал захват перед броском.
— Ты не понял, Сеня, — прошептала она ему в лицо, и её дыхание обожгло его щеку. — Дело не в деньгах. Дело в принципе. Пока эта гитара здесь, ты будешь убегать к ней от меня. Ты будешь гладить её, а не меня. Ты будешь думать о нотах, а не о том, как заработать на ремонт.
Она сжала пальцы, впиваясь ногтями через ткань футболки.
— Она уйдет, Арсений. Прямо сейчас. Ставь её на продажу. Цену — пополам от магазинной. Если ты этого не сделаешь... клянусь, как только ты уснешь, я залью её клеем. Я насыплю внутрь битое стекло. Я сделаю так, что она замолчит навсегда. Выбирай: или ты продаешь её и получаешь хоть какие-то деньги, или получаешь груду щепок.
Арсений смотрел на женщину, которую когда-то любил. Сейчас перед ним стоял чужой человек. Расчетливый, жестокий, пустой. Она не просто хотела денег — она хотела полной, безоговорочной капитуляции. Она хотела сломать его хребет, чтобы он ползал, а не летал.
Он медленно отодвинулся, открывая доступ к кофру. Его лицо стало серым, как пепел.
— Открывай, — скомандовала она. — Фотографируй серийный номер. Пусть видят, что оригинал. И пиши: «Срочная продажа в связи с переходом на другую работу».
— На какую работу? — спросил он мертвым голосом, доставая телефон.
— На настоящую, Арсений. На настоящую, скучную, денежную работу. Добро пожаловать во взрослую жизнь.
Он навел камеру на розетку гитары. В глянцевом лаке отразилось его собственное лицо — искаженное, постаревшее на десять лет за один час. И лицо Виктории, торжествующей, сияющей победой, стоящей за его спиной как призрак неизбежной, серой реальности. Кнопка «Опубликовать» была нажата. Объявление ушло в сеть. И вместе с ним в сеть ушла последняя капля уважения Арсения к этой женщине и к самому себе.
Смартфон в руках Арсения пискнул, оповещая о новом сообщении. Экран загорелся, высвечивая уведомление с сайта объявлений: «Здравствуйте! Заберу «Фендер» и педали через час. Адрес?». Это было похоже на звук забиваемого гвоздя в крышку гроба. Виктория, стоявшая рядом и жадно вглядывающаяся в дисплей, победоносно хлопнула в ладоши.
— Ну вот! — воскликнула она, и её лицо озарилось хищной, почти детской радостью. — Видишь? Видишь, как это просто? Люди хотят покупать! Люди хотят платить! Пятнадцать тысяч за полчаса! А ты сидел на этом годами, как собака на сене! Отвечай ему скорее, пока не передумал! Пиши адрес!
Арсений медленно поднял глаза от телефона. Он посмотрел на жену, и внезапно что-то внутри него щелкнуло. Это не был гнев, не была истерика. Это было ощущение, будто в душной комнате вдруг выбили окно, и внутрь ворвался ледяной, абсолютно стерильный воздух. Он вдруг увидел Викторию не как любимую женщину, которую расстроил безденежьем, и даже не как врага. Он увидел перед собой чужого, постороннего человека — суетливую, пустую оболочку, одетую в дешевый халат.
Он медленно выпрямился. Его плечи расправились, а сутулость, вечная спутница гитариста, исчезла. Взгляд стал стеклянным, тяжелым, лишенным всякого выражения.
— Нет, — тихо произнес он.
Виктория замерла, её улыбка сползла, превращаясь в недоуменную гримасу.
— Что «нет»? — переспросила она, нервно теребя пояс. — Ты о чем? Клиент едет. Деньги едут!
— Я не буду ему отвечать, — Арсений говорил спокойно, словно объяснял ребенку теорему. — И адрес я не напишу.
Он провел пальцем по экрану и нажал «Снять с публикации». Одно за другим. Гитара. Педали. Усилитель. Экран мигал, подтверждая отмену.
— Ты что творишь?! — взвизгнула Виктория, бросаясь к нему, пытаясь выхватить телефон. — Ты спятил?! Верни обратно! Мы же договорились!
Арсений легко перехватил её запястье. Он не сжал его больно, но держал крепко, непреклонно, так, что она не могла пошевелиться.
— Мы не договаривались, Вика. Ты ставила условия. А теперь послушай меня.
Он оттолкнул её руку — брезгливо, словно прикоснулся к слизню. Виктория отшатнулась, ударившись бедром о край стола, но боли не почувствовала — настолько её шокировал этот новый, чужой Арсений.
— Ты хотела мужа, который приносит деньги? Ты его получишь. Завтра я устроюсь на склад. Или в такси. Или охранником. Мне плевать. Я буду приносить ровно столько, сколько нужно, чтобы оплатить половину коммуналки и купить себе еды.
— Половину? — задохнулась она от возмущения. — Мы семья! Какую половину?! Мне нужны сапоги! Мне нужна шуба!
— Семьи больше нет, — отрезал он. Голос звучал сухо, как треск сухого дерева. — Семья закончилась ровно в тот момент, когда ты замахнулась моей гитарой об стол. Сейчас в этой квартире живут два соседа. Я буду платить за свои метры. А свои хотелки, Вика, свои шубы, свои моря и свои комплексы ты будешь оплачивать сама. Иди работай. Ищи вторую работу, третью. На панель иди, мне все равно.
— Да как ты смеешь?! — она задохнулась, лицо пошло пунцовыми пятнами. — Я жена! Я женщина! Ты обязан!
— Я был обязан, пока ты была человеком, — Арсений прошел мимо неё к кофру с акустической гитарой. Он поднял его, бережно отряхнул невидимую пылинку. — Ты думала, проблема в музыке? Ты думала, если я продам гитары, я стану твоим ручным пуделем? Ты идиотка, Вика. Ты просто жадная, завистливая идиотка.
Он повернулся к ней, держа кофр в руке как чемодан с ядерной кнопкой.
— Ты никогда не будешь счастлива. Даже если я стану миллионером. Потому что у тебя внутри дыра. Черная дыра, которую ты пытаешься заткнуть тряпками, шубами, поездками. Тебе всегда будет мало. Ты смотришь на Ленку, на Светку, на кого угодно, лишь бы не смотреть в зеркало. Потому что в зеркале — пустота.
— Убирайся! — заорала она, срываясь на истерический визг. Слезы брызнули из глаз, размазывая тушь. — Вон из моего дома! Вон!
— Нет, — усмехнулся он, и эта улыбка была страшнее любого оскорбления. — Квартира общая. Я остаюсь. Я буду жить здесь. Я буду спать на этом диване. Я буду есть на этой кухне. Но для тебя я умер. Ты больше не услышишь от меня ни слова, кроме бытовых вопросов. Ты не получишь ни цветка, ни подарка, ни грамма тепла. Ты хотела мужа-функцию? Получай. Я буду банкоматом, который выдает прожиточный минимум. И всё.
Он шагнул к двери комнаты, но остановился на пороге, не оборачиваясь.
— И запомни, Вика. Если ты еще раз, хоть пальцем, тронешь мои инструменты... Если ты хоть косо посмотришь на этот кофр... Я не буду кричать. Я не буду вызывать полицию. Я просто возьму твои шубы, твою косметику, твои платья, вынесу на балкон и подожгу. И буду смотреть, как они горят, играя на этой самой гитаре. Ты меня поняла?
В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Виктория стояла посреди разгрома, который сама же и устроила. Её грудь судорожно вздымалась, руки тряслись. Она хотела броситься на него, выцарапать ему глаза, разбить этот проклятый телефон, но страх пригвоздил её к полу. В глазах Арсения она увидела то, чего там не было никогда раньше — абсолютное, ледяное равнодушие.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, глотая злые слезы. — Ты приползешь ко мне. Ты сдохнешь без меня!
— Я уже сдох, — спокойно ответил Арсений. — Минут десять назад. А теперь извини, у меня репетиция. В наушниках. Чтобы не мешать твоему великому отдыху.
Он вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Щелкнул замок — не громко, но окончательно. Виктория осталась одна. Она огляделась: разбросанные провода, пустые вешалки, открытый шкаф. На экране её телефона все еще светилось непрочитанное сообщение от покупателя, который так и не дождался ответа.
Она медленно опустилась на пол, прямо на ворс ковра, и закрыла лицо руками. Она не плакала от горя. Она выла от бессильной злобы, понимая, что выиграла бой, но с треском проиграла войну. В соседней комнате, за стеной, послышались тихие, едва различимые звуки настройки гитары. Жизнь продолжалась. Но это была уже совсем другая, холодная и чужая жизнь, в которой для неё не осталось места…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ