Интервью с писателем Светланой Суриковой
Книга Светланы Суриковой «Счастье моё» не просит внимания – она его заслуживает. В ней много пауз, внутренних движений и вещей, о которых обычно не говорят вслух. Именно поэтому разговор с её автором важен не меньше, чем само чтение. Беседа не о сюжете и не о приёмах, а о том, как рождается доверие между текстом и читателем, о том, что остаётся с писателем после того, как книга вышла в мир.
– В «Счастье моё» много детских голосов и состояний. В какой момент стало ясно, что именно детская оптика способна точнее всего сказать о боли, любви и страхе, не повышая голоса?
– Детская оптика – не приём, скорее память о том, как мы все когда-то были детьми. Дети не пытаются красиво рассказать о своей боли, страхе или радости, они просто живут ими. Именно поэтому их взгляд честен. Когда я писала, поняла: если о самом сложном и хрупком говорить тихо, без назиданий, тогда и слова становятся слышней. И мне было важно сохранить эту интонацию – честную и негромкую.
– Почти в каждом тексте есть вещь или звук, который держит память: патефон, рингтон, счастливый билет, шахматная доска. Как эти предметы появляются в истории – как символы или как реальные, прожитые детали?
– Эти вещи не придумываются, это реальные, прожитые детали. Звуки, запахи или предметы из прошлого вдруг вспоминаются очень отчётливо, становятся осязаемыми, не дают покоя и потом на страницах бумаги начинают жить своей жизнью, а уже потом превращаются в символы.
– В книге много тем, от которых обычно стараются отвести взгляд: неблагополучные семьи, утраты, одиночество ребёнка. Где проходит внутренняя граница между честностью и бережностью, чтобы текст не ломал читателя, а поддерживал?
– Честность и бережность. Думаю, в тяжёлом тексте, который может ранить читателя, эта граница – в интонации. Я всегда стараюсь не задерживаться на боли дольше необходимого, не демонстрировать её и не говорить тяжёлым голосом. Я лишь сопровождаю читателя и даю возможность не судить, а понять героя и попытаться разделить его переживания.
– Ваши герои редко проговаривают свои чувства напрямую, но читатель их слышит. Это осознанный авторский выбор или интонация, которая складывалась сама, без расчёта?
– И то и другое. В каждом моём герое и тех чувствах, которые он проживает, есть и частица меня. Я всегда слышу, как герои говорят, о чём думают, о чём молчат, какие эмоции переживают. Я не объясняю, я лишь словами рисую картинки, а читатель, надеюсь, увидит и услышит героя и проживёт эти чувства вместе с ним. А интонация приходит сама.
– Название «Счастье моё» звучит почти как обращение. Для кого в первую очередь была написана эта книга: для себя, для конкретного человека или для того неизвестного читателя, который однажды узнает в тексте собственную жизнь?
– Для неизвестных читателей – взрослых или подростков, которые однажды откроют эту книгу и скажут: «Это про меня». Конечно, книга родилась из личного, из того, что жило внутри. Эта книга – про жизнь, сложную, порой кривую и неоднозначную, про то, что было, и про то, что ещё может быть.
– Если представить, что книгу закроют на последней странице и некоторое время будут просто молчать,какое внутреннее состояние вы хотели бы, чтобы осталось у читателя после этого молчания?
– Мне бы хотелось, чтобы в этом молчании читатель встретился с самим собой, вспомнил свои чувства и ощутил, что плакать или улыбаться без видимой причины – это нормально. Пусть в финале останется не опустошение, а тихое тепло, словно после разговора с другом, который понимает тебя без лишних слов.