Светка, дочка, четыре года, не хотела в садик. Стояла посреди прихожей, одна рука в рукаве куртки, вторая прижата к животу.
— Варежка пропала. Красная. Я без неё не пойду.
— Пойдёшь, — сказала я. — Засунь руку в карман.
— В кармане дырка.
Мне был тридцать один год. Я работала океанологом на станции при Институте вулканологии — вела наблюдения за температурой прибрежных течений. Каждое утро одно и то же: автобус до станции, восемь часов приборов и журналов, автобус обратно. Камчатка, февраль, темнеет рано.
Из кухни вышла Надежда — свекровь, пятьдесят шесть лет, второй год живёт с нами. Прилетела из Хабаровска «помогать» со Светкой, когда Андрей, мой муж, связист-монтажник, уехал на БАМ в восемьдесят седьмом. Его отправили на прокладку магистральной линии связи — участок от Тынды на восток. Вахта на два года. Надежда прилетела и осталась.
— Светочка, каша стынет. Иди доедай.
Светка посмотрела на меня, потом на бабушку. Ушла на кухню.
— От Андрея ничего? — спросила я. Не спросила даже. Произнесла. По привычке.
Надежда вытерла руки полотенцем.
— Нет. Но это нормально, там сейчас суматоха. Трассу сдают, людей перебрасывают.
За два года пришло четыре письма. Короткие, сухие, будто он писал не мне, а в отчёт. «Здоров. Работа идёт. Целую Светку». Я давно перестала бегать на почту. Просто ждала.
На лестнице я застегнула пальто и пошла к остановке. У двери соседки — Зои Павловны, начальницы нашего почтового отделения — висела авоська, набитая свёрнутыми бандеролями. Почтовый день.
Зоя Павловна выглянула в подъезд. Женщина из тех, кто знает всё про всех, но молчит, пока не спросят.
— Мария Сергеевна, зайдите ко мне после смены. Не на почту. Ко мне домой.
Я кивнула и пошла на автобус.
Весь день я записывала показания и путала столбцы. Коллега принёс транзистор, поймали «Маяк»: передавали, что БАМ готовят к сдаче в постоянную эксплуатацию, последние бригады заканчивают работу на восточном участке. Я сидела над журналом и считала. Андрей мог уже быть на пути домой. Могли потеряться письма. Могло что угодно.
После смены я не поехала домой. Поднялась на третий этаж к Зое Павловне.
Она усадила меня на кухне. Налила чай в стакан с подстаканником. И положила на стол пачку конвертов — семнадцать штук, перетянутых аптечной резинкой. Все — рукой Андрея. Все — на мой адрес. На каждом штамп «вручено».
Но не мне.
— Их забирала ваша свекровь. Я выдавала — у неё была доверенность. Андрей сам оформил перед отъездом, на случай если вы будете в рейсе.
Я сняла резинку. Руки работали сами — разворачивали, раскладывали по датам. Первое письмо — апрель восемьдесят седьмого. Последнее — январь восемьдесят девятого.
Они были совсем другие. Не сухие.
В них — тоска, подробности, вопросы про Светку. «Как там твои течения? Вулкан не буянит?» В одном он спрашивал, почему я не отвечаю. В другом писал, что, может, я уже уехала с Камчатки. В третьем — что мать написала ему: Мария «завела кого-то на станции» и хочет уйти. И дальше, прямо: «Маша, это правда?»
Я не отвечала. Потому что думала — он не пишет. А он не получал ответов — и для него это стало подтверждением.
Зоя Павловна сидела напротив, сложив руки на клеёнке.
— Почему вы молчали? — спросила я.
— Доверенность была законная. А подозрения — не моё дело.
— А сейчас?
— Сейчас вахта заканчивается. Он вернётся. И вы друг на друга посмотрите как чужие. А виноватых-то нет — только бумажки. Я почтальон, не судья. Но дальше молчать не смогла.
Я шла домой с пачкой писем во внутреннем кармане пальто. Конверты упирались в рёбра.
Надежда встретила в прихожей. Светка строила на полу башню из кубиков. Я положила письма на стол. Все семнадцать, веером.
Надежда посмотрела. Не стала отпираться. Просто села на табурет, устало, будто давно ждала этого разговора.
— Я читала его первые письма, — сказала она. — Он там один, в тайге, на морозе, по колено в грязи. Писал такое — ты бы не выдержала. Ты бы уехала.
— Это не тебе решать.
— Я мать. А Светку бы ты забрала. И ему некуда было бы возвращаться. Я семью его держала — как умела.
Она говорила ровно. Верила каждому слову. Решила за всех и ни у кого не спросила.
— Ты ему написала, что я с кем-то на станции.
— Я написала, чтобы он не расслаблялся. Чтобы торопился домой.
Светка подняла голову от кубиков.
— Мама, а папа скоро?
— Скоро, — сказала я.
Байкало-Амурскую магистраль строили с 1974 года. Тысячи специалистов — путейцы, связисты, монтажники — уезжали на трассу на годы, оставляя семьи за тысячи километров. Телефонной связи на дальних участках не было: только письма, которые шли неделями и терялись между пересыльными пунктами. Жёны ждали без новостей, додумывали худшее. В 1989-м магистраль сдали в постоянную эксплуатацию — но для многих семей стройка не закончилась в этот день. Она продолжалась в том, что люди не смогли сказать друг другу вовремя.
В девять вечера — стук в дверь.
На пороге стояла Зоя Павловна. За ней — Фёдор Степанович, начальник отделения связи, грузный мужчина в ватнике, и соседка-учительница Валентина с транзистором в руках: новости всё ещё шли про БАМ, хриплый динамик бубнил на весь подъезд. Из подъезда тянуло оттаявшей рыбой — кто-то из соседей разгружал улов.
Зоя Павловна протянула мне конверт. Заказное. Не от Андрея.
Уведомление от управления. Андрей подписал заявление на продление командировки — остаётся на восточном участке ещё на год. В заявлении было указано: «Семейных обстоятельств, препятствующих продлению, не имею».
Не имею. Он решил, что я ушла. Что мне всё равно. Что отвечать некому.
Жёлтая лампочка без абажура освещала прихожую. Надежда стояла в дверях кухни. Видела всё.
Зоя Павловна повернулась к ней.
— Надежда Ивановна, распишитесь, что уведомление вручено членам семьи.
Надежда потянулась к ручке. Я перехватила. Расписалась сама. Молча. Потому что жена — я.
Андрей тоже расписался — там, у себя, под заявлением. Не перечитывая. Привык к казённым бумагам.
Надежда молча собирала вещи в Светкин чемодан — привычка: если ссора, забрать внучку. Я не остановила. Сидела за столом и писала Андрею. Длинное письмо. Первое за два года.
Заявление подписано. Он уже не на прежнем участке, но и не дома. Где-то между Тындой и Комсомольском, уверенный, что жена его бросила.
Письмо дойдёт за двенадцать дней. Если дойдёт. Я уже не верю почте — я вообще теперь мало чему верю.
Случалось ли вам терять доверие близкого человека из-за чужого вмешательства — из-за писем, которые не передали, слов, которые переврали, решений, которые приняли за вас? Расскажите в комментариях.